"Слепец в Газе" Хаксли

На крыше валялись матрасы для солнечных ванн, и на одном из них Энтони и Элен лежали головой по направлению к узкой тени южной перегородки. День шел к полудню; солнечный свет струился с неба без единого облачка, и легкий ветерок налетал, ослабевал и затем снова усиливался. Охваченная судорожным жаром кожа, казалось, стала более чувствительной, почти обретя высшую силу воспарения. Она словно впитывала нектар жизни, посылаемый солнцем. И эта странная, мятежная, пламенеющая жизнь открытого пространства, видимо, проникала через поры, пронизывая и прожигая плоть, пока все тело не превращалось в угли, а душа будто сама вылетала из своей оболочки и становилась пятым элементом, чем-то иным, какой-то внеземной субстанцией.

Существует не так-то много мимических жестов, можно сказать, что их вообще очень мало по сравнению с богатством мыслей, чувств и ощущений — непостижимая нищета лицевых рефлексов — даже если гримасничать сознательно и целенаправленно! Все еще пребывая в состоянии самоотчуждения, Энтони наблюдал картину одра смерти, к которой был причастен и как убийца, и как сопереживающая жертва. Элен без устали ворочала головой из стороны в сторону, словно пытаясь, меняя положение хотя бы отчасти, хотя бы чуть-чуть, на одно-единственное мгновение избавиться от невыносимых мучений. Иногда, как будто подражая тому, кто в минуту отчаяния взмолился, чтобы миновала его чаша сия, она молитвено складывала руки и, поднеся их ко рту, впивалась зубами в костяшки пальцев или прижимала кисть к губам, словно желая заглушить готовый сорваться с уст крик боли. Искаженное лицо представляло собой маску нестерпимого горя. Энтони склонился к ее губам и внезапно понял, что сейчас эта женщина похожа на Деву Марию у подножия креста на картине Рогира ван дер Вейдена.

А затем на несколько секунд воцарилась тишина. Жертва больше не поворачивала голову на подушке; умоляющие руки стали как ватные. Выражение предсмертной боли уступило место нечеловеческому, почти экзальтированному спокойствию. На губах запечатлелась серьезность, как у святого, а закрытым глазам, наверное, открылось какое-то чарующее своей красотой видение.

Так они лежали довольно долго в золотой солнечной отрешенности, пресытившись всем. Первым очнулся Энтони. Тронутый немым, благодарным безмыслием и нежностью довольного тела, он протянул ласкающую руку. Ее кожа была горячей на ощупь. Он подпер голову рукой и открыл глаза.(с)

=========================================================================================

"Нарцисс и Златоуст" Гессе

Вот женщина улыбнулась в ответ на его
удивленный взгляд, улыбнулась очень приветливо, и он тоже стал медленно
улыбаться. На его улыбающиеся губы опустился ее рот, они поздоровались этим
нежным поцелуем, при котором Златоуст сразу же вспомнился тот вечер в
деревне и маленькая девушка с косами. Но поцелуй был еще не кончен. Рот
женщины задержался на его губах, продолжая игру, дразнил и манил, схватил их
наконец с силой и жадностью, волнуя кровь и будоража до самой глубины, и в
долгой молчаливой игре, едва заметно наставляя женщина отдавалась мальчику,
позволяя искать и находить, воспламеняя его и утоляя пыл. Дивное короткое
блаженство любви охватило его, вспыхнуло золотым пламенем, пошло на убыль и
погасло. Он лежал с закрытыми глазами на груди женщины. Не было сказано ни
слова. Женщина лежала тихо, нежно гладя его волосы, позволяя медленно прийти
в себя.

<...>

Они сели в сено, переводя дыхание и наслаждаясь отдыхом, оба немного
устали. Они вытянулись, слушая тишину, чувствуя, как просыхают их лбы и
постепенно становятся прохладными их лица. В приятной усталости Златоуст,
играя, то подтягивал колени, то снова опускал их. глубоко вдыхая ночь и
запах сена и не думая ни о прошлом, ни о будущем. Медленно поддаваясь
очарованию благоухания и тепла любимой, отвечая время от времени на
поглаживания ее рук, он блаженно чувствовал, как она постепенно начала
распаляться рядом с ним, подвигаясь все ближе и ближе к нему. Нет, здесь не
нужны были ни слова, ни мысли. Ясно чувствовал он все, что было важно и
прекрасно, силу молодости и простую здоровую красоту женского тела, его
теплоту и страсть, явно чувствовалось также, что на этот раз она хочет быть
любимой иначе, чем в первый раз, когда сама соблазнила его теперь она ждала
его наступления и страсти. Молча пропуская через себя токи, он чувствовал,
счастливый, как в обоих разгорался безмолвный живой огонь, делая их ложе
дышащим и пылающим средоточением всей молчащей ночи.
Когда он, склонившись над лицом Лизе, начал в темноте целовать ее губы,
он вдруг увидел, как ее глаза и лоб мерцают в нежном свете, он удивленно
огляделся и увидел, что сияние, забрезжив, быстро усиливалось. Тогда он
понял и обернулся: над краем черного далеко протянувшегося леса вставала
луна. Дивно струился белый нежный свет по ее лбу и щекам, круглой шее, он
тихо и восхищенно проговорил: "Как ты прекрасна!"
Она улыбнулась, как будто получила подарок, он приподнял ее, осторожно
снимая одежду, помог ей освободиться от нее, обнаженные плечи и грудь
светились в прохладном лунном свете. Глазами и губами следовал он,
увлеченный, за нежными тенями, любуясь и целуя; как завороженная, она тихо
лежала, с опущенным взором и каким-то торжественным выражением, как будто
собственная красота в этот момент впервые открылась и ей самой.

<...>

Он не уставал учиться у женщин. Правда, его больше тянуло к девушкам,
совсем юным, у которых еще не было мужчин и которые ничего не знали, в них
он мог страстно влюбляться; но девушки обычно бывали недосягаемы: они были
чьими-то возлюбленными, были робки и за ними хорошо следили. Но он и у
женщин охотно учился. Каждая что-нибудь оставляла ему: жест, способ поцелуя,
особую игру, особую манеру отдаваться или сопротивляться. Златоуст
соглашался на все, он был ненасытным и уступчивым, как ребенок. Он был
открыт любому соблазну: только поэтому он сам был так соблазнителен.

<...>

Она наклонилась ему навстречу, ее жаждущие губы приблизились к его,
молча приветствовали они друг друга в первом поцелуе. Его рука медленно
обвилась вокруг ее шеи. Она провела его через дверь в свою спальню,
освещенную высокими яркими свечами. На столе была сервирована трапеза, они
сели, заботливо предложила она ему хлеб и масло и что-то мясное и налила
белого вина в красивый голубоватый бокал. Они ели, пили из одного
голубоватого бокала, играя руками друг с другом в виде пробы.
- Откуда же ты прилетела, моя дивная птица? - спросила она.- Ты воин,
или музыкант, или просто бедный странник?
- Я - все, что ты хочешь,- засмеялся он тихо,- я весь твой. Если
хочешь, я музыкант, а ты моя сладкозвучная лютня, и если положу пальцы на
твою шею и заиграю.на ней, мы услышим ангельское пение. Пойдем, мое сердце,
я здесь не для того, чтобы есть твои яства и пить белое вино, я здесь только
из- за тебя.
Осторожно снял он с ее шеи белый мех и освободил от одежды ее тело.
Пусть придворные и священнослужители совещаются, пусть снуют слуги, и тонкий
серп луны полностью выплывет из- за деревьев, любящие ничего не хотели знать
об этом. Для них цвел рай, увлекая друг друга, поглощенные друг другом, они
забылись в своей благоуханной ночи, видели в сумраке свои светлые тайные
места, срывали нежными благодарными руками заветные плоды. Еще никогда не
играл музыкант на такой лютне, еще никогда не звучала лютня под такими
сильными искусными пальцами.
- Златоуст.- шептала она ему пылко на ухо,- о, какой же ты волшебник!
От тебя, милый Златоуст, я хотела бы иметь ребенка. А еще больше я хотела
бы умереть от тебя. Выпей меня, любимый, заставь меня растаять, убей меня!
Глубоко в ее горле запело счастье, когда он увидел, как таяла и слабела
твердость в ее холодных глазах. Как нежная дрожь умирания, пробежал трепет в
глубине ее глаз, угасая, подобно серебристому ознобу умирающей рыбы, матово-
золотистой, подобно отблескам волшебного мерцания в глубине реки. Все
счастье, какое только способен пережить человек, казалось ему
сосредоточилось в этом мгновении. (с)

=========================================================================================

"Портрет жены художника", Джеймс Джойс

Жар желания снова запылал в нем, зажег и охватил все тело. Чувствуя его желание, она - искусительница в его вилланелле - пробуждалась от благоуханного сна. Ее черные, томные глаза открывались навстречу его глазам. Она отдавалась ему, нагая, лучезарная, теплая, благоуханная, щедротелая, обволакивая его, как сияющее облако, обволакивая, как живая вода; и словно туманное облако или воды, кругоомывающие пространство, текучие буквы речи, знаки стихии тайны, устремились, изливаемые его мозгом.

Ты не устала в знойных лучах

Падшего духа манить за собой?

Память, усни в завороженных днях.

Сердце сгорает в твоих очах,

Властвуешь ты над его судьбой.

Память, усни в завороженных днях.

Дым фимиама плывет в небесах

Всходит от шири бескрайней морской.

Память, усни в завороженных днях.

В стонах прерывистых, в скорбных мольбах

Гимн претворенья плывет над землей.

Ты не устала в знойных лучах?

Вот моя жертва в простертых руках,

Чаша наполнена жизнью живой.

Память, усни в завороженных днях.

Но все ты стоишь в истомленных очах,

И томный твой взор манит за собой.

Ты не устала в знойных лучах?

Память, усни в завороженных днях.