Если ошибку покрыть корректирующей жидкостью — со стороны кажется, что никакой помарки на этом месте не было.
Если не касаться карточного домика, то со стороны кажется, что у него достаточно прочное основание и он уверенно на нем стоит.
Если закапать глаза и надеть темные очки в пол-лица, то никто не заметит, что ты всю ночь пила и плакала.

Многое можно скрыть, если захотеть.
Никто ведь не знает, что, прежде чем выйти и блестяще презентовать доклад, я сотню раз перебираю всё это в голове, боясь что-нибудь пропустить/забыть/не сказать.
Никто не знает, что у меня голос дрожит и коленки подкашиваются, когда я декламирую стихи перед полным залом.
Никому не известно, как у меня от волнения потеют руки, когда я играю на отчетном концерте.

Все видят только мою абсолютную уверенность перед публичными выступлениями и как я замечательно со всем справляюсь.

Никто не знает, как я боюсь набирать отдельные номера своей телефонной книги. Как я оттягиваю момент, хожу вокруг, лишь бы не звонить. 
Никто не знает, как меня накрывает по ночам, когда я вдруг чувствую вкус соленых слез на губах и захожусь в рыданиях.
Никто не знает, почему я иногда останавливаюсь и долго смотрю в одну точку, перенося через себя только мне одной известное.

Все видят только, как чудесно я умею наслаждаться свободной, независимой жизнью.
Как виртуозно отшиваю рискнувших. И неизменное:
— Ну как там твой мальчик?
— Который из них?

Никому и в голову не приходит, как я боюсь возвращаться по темным улицам домой. 
И, конечно же, никто не в курсе, какая паника настигает меня при виде кабины лифта.
Даже близкая подруга в неведении, почему я никогда не смотрю фильмы ужасов.

Все знают только одно: Она ничего не боится. Никогда.

Никому не известно, как я переживаю каждый раз, становясь у плиты. 
Как я боюсь пересолить, пережарить, недоварить.
Как я волнуюсь, чтоб всем понравилось.

Все видят лишь нужную сторону медали: я отлично готовлю и превосходно в этом разбираюсь.

Все можно скрыть. Абсолютно всё.
Если захотеть.