Кадр 11 – Серый Волк

Я неуверенно остановилась перед входом в парк.

      Мама запретила мне ходить через него. Сказала, чтобы я шла обводной аллеей по-над дорогой. Но там было так скучно и тоскливо: только машины слева и бетонный забор в два метра справа. А в парке, здоровенные клёны и разноголосье птиц, аттракционы и пёстрые ларьки с газировкой. Правда, сейчас там никого не было, ларьки были закрыты и аттракционы не работали… Тем лучше. Чем меньше людей, тем лучше для меня.

      Ещё утром, когда я уходила на кружок пения, тётя Аня говорила маме что-то про маньяка, который насилует маленьких девочек… Но, во-первых, она говорила это не мне, а маме. А, во-вторых, мне было целых 11 лет, и маленькой девочкой я себя не считала. К тому же, я не совсем хорошо понимала словосочетание «маньяк насилует», потому, что я понятия не имела кто такой «маньяк» и что значит «насилует». Друзей у меня не было по причине самоизоляции: на улицу я почти не выходила – только в школу и обратно. Телевизор сломался три года тому назад, как раз после того, как от нас ушёл отец, и чинить его было некому. Мамы почти никогда не было дома, а если и была, то со мной она почти не разговаривала. Газет и журналов мы не выписывали, и из книг у меня были только «Сказки народов мира» и мамин «Тихий Дон». Я прочитала их обе, и ни в одной из них не было упоминания о маньяках. Долгие дни мне оставалось, только смотреть в окно и беседовать со своим внутренним голосом. Я называла его «шелковым голосом совести». И он мне тоже ничего про маньяков не рассказывал. Так что, с мыслью «мама ничего не узнает», я уверенно повернула к входу в парк и пошла по зелённой аллейке к его другому концу.