поток мыслей 3 (возвращение из воспоминаний к настоящему моменту): я захожу в школьную уборную, чтобы помыть руки. они липкие после обеда: я вроде бы как неосторожно пролил кофе на брюки одному придурковатому новенькому. нет, ну ради чего парень приходит на занятия в лыжной шапочке?.. вышло так, что кофе попал и мне на руки. это чувство сладкой липкости почти такое же отвратительное, как твоё присутствие, только вот видеть тебя для меня ещё хуже. так случилось, что сегодня меня преследует тотальное невезение – и я вынужден терпеть двойную порцию неудобства, ведь в уборной возле зеркала – какая неожиданность! – стоишь ты. замечательно, что в школе наши пути редко пересекаются. у нас совершенно разное расписание, мы встречаемся только на занятиях физкультурой, когда весь поток вместе, но там проще – тебя почти не видно, и я знаю, что навряд ли бы вынес, если бы мне пришлось постоянно находиться рядом с тобой, лицезреть твою вечно задумчивую, постную физиономию во время уроков. с меня достаточно, что приходится возить тебя в своей машине в школу, а иногда и обратно, но обычно я могу на целый день просто забыть о твоём существовании, спокойно развлекаться и радоваться жизни, чего делать в твоём присутствии никак не удаётся. никому. но сегодня – однозначно – день не задался с самого начала. я подхожу к умывальнику, открываю кран, стараясь полностью игнорировать тебя. этой тактики я придерживаюсь довольно давно – демонстрирую тебе, что ты – только моя тень, неудачник, проигравший - ничего больше. и моя стратегия приносит результаты. я не разговариваю с тобой уже несколько недель, и это становится всё легче и легче с каждым днём, потому что ты тоже наконец-то бросил свои бессмысленные попытки поддерживать братские, семейные отношения, разговаривать со мной, требовать внимания с моей стороны не только на занятиях – даже дома. лишь твой взгляд продолжает преследовать меня. это порой кажется мне жутким, ведь то ли потому, что мы всё-таки близнецы, то ли по какой-то другой, неизвестной мене причине, я могу чувствовать, если ты смотришь на меня. мне всегда казались нелепыми разговоры о том, что люди чувствуют спиной взгляды незнакомцев, что если долго глядеть на другого человека, он ощутит это и обязательно обернётся. я прежде смеялся над такими глупостями. но теперь, "благодаря" тебе, осознал, насколько это истинно. когда мы вместе в автомобиле, я ощущаю физическое неудобство, если твои глаза устремлены на меня, пусть я даже не вижу тебя, я знаю, что так и есть. и стоит мне оглянуться, ты тотчас отворачиваешься, вздыхаешь, будто в раздражении, что я мог подумать, что ты рассматриваешь меня. даже когда я прохожу холл, зная, что ты в гостиной, я опять ощущаю на себе твой взгляд – он будто рентгеновские лучи, или лазер, который пытается прожечь во мне дыру. это кажется навязчивой идеей, сумасшествием, но, заглянув как-то в дверной проём, я встретился с твоим пристальным, внимательным взглядом. так, значит, это не признаки шизофрении, а только голый факт… знаю, что ты испытываешь что-то вроде обиды, считаешь, что я предатель, но что я могу поделать?.. мне нечего тебе возразить, хотя, собственно, разве я обязан тебе хоть чем-то? остаётся лишь стиснув зубы терпеть твои пронзительные и, как мне кажется, злые взгляды и ждать, когда ты успокоишься, прекратишь свои игры в гляделки. одно радует – теперь ты привык молчать. кран пронзительно гудит, и это вырывает меня из моих раздумий. ты также оборачиваешься в мою сторону, и я невольно отмечаю, что ты занят своим макияжем. к тому же твои глаза - покрасневшие и мокрые, вся косметика размазалась по щекам, будто ты ревел. но мне, откровенно говоря, совершенно безразлично, что с тобой произошло. дёрнули за косичку? я внутренне посмеиваюсь, хотя замечаю у тебя над бровью ссадину, вижу, что твои волосы торчат настолько нелепо, что даже ты, с твоим-то извращённым чувством прекрасного, не смог бы их так уложить. тебя что, хорошенько побили? забавно, кто бы это мог быть?… впрочем, мне всё равно. если кто-то и решился испачкать о тебя руки, это исключительно их проблема. ты улыбаешься мне вымученно, и эта улыбка заставляет меня неприятно поёжиться, словно под одежду забирается противный холодок. я понимаю, что слишком долго смотрю на тебя, понимаю, что ты должен считать, что я оценил то бедственное положение, в котором находится твой внешний вид. ещё я понимаю, что эта твоя улыбка означает. ты ищешь у меня сострадания, а может, сочувствия или даже помощи. более того, ты почти надеешься, рассчитываешь на них после того, что почти минуту я любопытно осматриваю последствия твоей небольшой потасовки. как наивно! и как похоже на тебя – слишком типично. я неспешно возвращаюсь к более важному занятию, а именно к отмыванию рук от остатков этого мерзкого липкого вещества, которое когда-то, в стакане, было неплохим кофе. а теперь стало раздражающим фактором. кстати, подобно тебе… не дождавшись от меня никакой реакции, ты прячешь свою жалкую улыбку и вновь возвращаешься к зеркалу, хотя, кажется, на сегодня твой обычно безукоризненный мейк-ап безнадёжно испорчен. не одному мне не везёт, однако! не знаю, почему, но сегодня, на этот раз мне мало просто молчать и делать вид, что тебя не существует. я хочу заставить тебя чувствовать отвращение от моего общества, чтоб находиться рядом со мной тебе стало так же противно, как мне – с тобой. может, тогда ты наконец-то отстанешь от меня, перестанешь прожигать взглядом? а не то, боюсь, скоро от меня останется только лишь маленькая кучка пепла. - эй! – я окликаю тебя, стряхивая с рук капли воды на грязный кафельный пол туалета, тщательно следя при этом, чтобы брызги угодили и на тебя тоже. рядом никого нет. перерыв недавно закончился: коридоры, холл, уборная – всё опустело, воцарилась тишина. я могу позволить себе немного задержаться на урок ради такого случая. повезло, что никто не видит, как я буду беседовать с тобой, ведь я не имею права так пренебрежительно относиться к своему имиджу, позволять себе водиться с аутсайдерами, такими, как ты… ты оборачиваешься ко мне, смотришь, как побитая дворняжка на прохожего: настороженно, испуганно, и всё же с надеждой. эта ситуация развлекает меня, и я улыбаюсь. ты тоже, неуверенно, робко, но всё же улыбнулся, ведь ещё не знаешь, не можешь догадываться о том, в каком направлении следуют мои мысли, какая шутка только что пришла мне в голову. - что, том? – наконец ты нарушаешь молчание. я только и ждал этого: - послушай, что ты тут делаешь? – говорю я неторопливо, продолжая улыбаться, как не в чём ни бывало. – ведь для этого, - я указываю взглядом на карандаш, зажатый в твоих тонких хрупких пальцах, - тебе стоило идти в женский туалет. знаешь, мне как-то неприятно было бы справлять нужду, если в одной комнате со мной в этот момент была бы девчонка! ты отшатываешься от меня, будто я только что залепил тебе пощёчину. твоя улыбка меркнет и тает, глаза становятся просто огромными. снова-таки очень предсказуемо. какой бы бронёй ты ни старался защитить свою душу, как бы ни менялся, ты всё ещё слишком чувствителен. а мне неожиданно приятно видеть, как твоё бледное, почти прозрачное лицо мимолётно искажается в приступе внутренней боли. знание, что это я заставляю тебя испытывать чувства горечи, разочарования, эту лёгкую форму муки, доставляет мне наслаждение. всё же я так ненавижу тебя!.. ты медленно, с полностью отсутствующим выражением лица поворачиваешься в сотый раз к зеркалу. не возражаешь, ничего не говоришь в ответ, а отражение не показывает ни злости, ни обиды, однако я уже увидел всё, что хотел: ты показал мне свою боль, свою слабую сторону, и мне определённо понравилось это зрелище. проходя мимо, к выходу, я задеваю тебя локтем, достаточно сильно, чтобы расслышать в ответ твой сдавленный, тихий возглас. я улыбаюсь, зная, что теперь твой макияж выглядит теперь, после моего маленького вмешательства, ещё ужаснее. хотя… куда уж хуже? ты ведь безобразен даже тогда, когда доволен своим отражением. когда косметика идеальной, безукоризненной маской закрывает твоё лицо… моё лицо. да… особенно тогда. до самого вечера я сохраняю замечательное настроение, настолько лёгкое, почти праздничное, что даже мои друзья замечают это, удивляются, но я, естественно, умалчиваю об истинной причине своего состояния – только делаю неопределённые намёки, и через два часа все считают, что я влюбился. лениво улыбаюсь в ответ на поздравления – не отрицаю, не соглашаюсь. пусть… это ещё один способ поднять рейтинг – поиграть в таинственность. хотя при этом внутренне я смеюсь над их глупыми и заведомо нелепыми предположениями – дошло до обсуждения кандидатур; перебрали всех: от дженни из группы поддержки, самой популярной в школе девицы, до кити, скромняги и умницы, но при этом близорукой и скучной, как покойник. эх, знали бы они настоящую причину моей радости!.. мне даже интересно, можно ли одновременно ненавидеть – и при этом испытывать безразличие? или ненависть так же, как любые другие проявления внутренних эмоций, вызывает острые чувства? наверное, так и есть, иначе… почему для меня всё же важно, что испытываешь ты? будь ты мне безразличен, стал бы я пытаться оскорбить, унизить тебя сегодня в уборной? сомневаюсь… я не заметил бы тебя, как не замечаю многих. так что ты для меня? ты, мой брат, человек, которого я так сильно ненавижу? как мне поступить с этим? да, я не смогу больше просто игнорировать тебя, притворяться безразличным – не теперь, когда я знаю, насколько сладко причинять тебе боль… поток мыслей 4: мало что может вывести меня из равновесия. но есть такие вещи, которые неизменно раздражают меня. например, общие завтраки и ужины, которые наша мать считает обязательным атрибутом счастливой семьи. всегда думал, что это глупо. к счастью, совместных трапез легко можно избежать в течение недели, поскольку отчим выезжает из дома затемно, возвращается иногда уже ночью, а мать привыкла понежиться в постели подольше, хотя вечером любит приготовить что-нибудь вкусное и усадить за стол вместе с собой хотя бы нас двоих. но в выходные дни это зло вообще неизбежно, только если притвориться больным. приходится сидеть в тишине, вилкой и ножом отскребать что-то от своей тарелки, не ощущая вкуса и удовольствия от еды из-за пристального внимания со стороны мамы. отчим обычно либо молчит с серьёзно-сосредоточенным выражением широкого усталого лица, либо долго и нудно рассказывает о выигранных или, что ещё хуже, проигранных им процессах. мама только, подобно церберу, смотрит, чтоб никто не нарушал приличий, не уклонялся от поддержания разговора, чтоб все вели себя, как положено в богатых, светских домах. и не дай бог приходят гости! лучше сразу умереть, потому что контроль в этих случаях ужесточается… к тому же, к сомнительному удовольствию сидеть и слушать тоскливые рассуждения о погоде и курсах валют на биржах добавляется то, что ты сидишь напротив меня – всегда, каждый раз. раньше, в самом начале, это было естественно, правильно и удобно: мы переглядывались, замечая что-нибудь забавное, давились от смеха, толкались под столом ногами… но этого больше нет. с твоей стороны осталась лишь горечь. с моей стороны – раздражение. кажется, только отчим совершенно не замечает, что над обеденным столом нависла тяжёлая дождевая туча и того гляди разразится гроза; он, занятый своими делами, не чувствует напряжения, враждебности, натянутости молчания. мать, наоборот, чувствует, всегда остро реагирует на это, как она говорит, "похолодание семейного микроклимата", а винит тебя, конечно… единственное, что раздражает меня ещё сильнее, чем семейные трапезы, так это то, что у нас на двоих только один автомобиль и поэтому я вынужден каждое утро отвозить тебя – накрашенную, жуткую куклу – в город, в школу, а иногда, когда занятия у нас заканчиваются одновременно, и домой. приходится оставлять машину на стоянке позади школы, в переулке, чтобы перед всеми не появляться рядом с тобой. конечно, мои друзья понимают, что это всё – тягостная обязанность, сочувствуют мне, но стоит мне оступиться, порвать с кем-нибудь из них товарищеские отношения – и сие несчастье сразу станет компроматом на меня перед школьной тусовкой, так что лучше не рисковать самым важным – репутацией… родители не считают, что стоит покупать второй автомобиль. не могу понять их доводов, но придётся терпеть ещё почти год, прежде чем нам исполнится по восемнадцать и я смогу с чистой совестью отделаться от тебя. у тебя тоже есть права – мы получали их вместе, учились одновременно, но я никогда не пущу тебя за руль… моей машины. недавно ты предложил занять кресло водителя – я вернулся домой только под утро, совсем не отдохнул и спал на ходу; ты сказал, что по пути в школу я могу немного вздремнуть на пассажирском месте, чтобы лучше соображать и не выглядеть как зомби. я, сдерживая зевоту, ответил тогда, что девушка за рулём – это неизбежно причина аварии и что истеричным представителям женского пола руль в руки лучше не давать, а то можно испортить маникюр. ты был довольно грустный тогда, хотя мне кажется, что теперь ты уже привык к этому виду оскорблений. пожимаешь плечами, слабо улыбаясь, будто говоришь: ну и что? пусть девушка – мне всё равно. возможно, стоит придумать что-то новенькое? а то так… становится скучно… в любом случае, сегодня я не отвезу тебя домой, хотя занятия у нас заканчиваются одновременно. ты раздражаешь - слишком. даже когда сидишь рядом на соседнем сидении и смотришь не на меня – на дорогу. иногда ты молчишь, иногда - мурлыкаешь себе под нос незнакомые мне мелодии. я знаю, они рождаются в твоей голове, и это жутко, мерзко, это пугает меня. ещё хуже, когда ты что-то быстро и напряжённо записываешь в свой неизменный блокнот, изредка в задумчивости прикусывая конец карандаша. это действует на нервы. когда-то ты делился со мной тем, что делаешь, советовался, мы говорили, обсуждали многое… мне, если признаться честно, любопытно, что ты с такой скоростью пишешь. это дневник? или новая песня? мне не дано этого узнать, ведь это ты у нас гений, творец, а я что? так, просто никто, пустое место, грязь под твоими подошвами, так ты думаешь, верно? хотя… я не хочу ничего знать. мне только интересно, есть ли там что-нибудь обо мне, хотя бы несколько строк. сумел ли я ранить тебя? или недостаточно постарался?.. я ненавижу тебя… бесконечно. каждый твой жест, каждую чёрточку твоего лица – и печального, и мило улыбающегося, твои мысли, песни – всё… ненавижу твою красоту, твою силу, независимость, твоё умение оставаться вне общества, никому не поддаваться, быть свободным от рамок и условностей. я ненавижу тебя – ты свободен, тогда как я, найдя свою нишу, своё место в этой жизни, только держусь за него, каждую минуту борюсь, думаю, что обо мне скажут другие, как нужно поступить, чтобы не разочаровать их, чтобы остаться своим, стать лидером, сохранить популярность. я ненавижу тебя за то, что ты не размениваешься на пустяки, делаешь то, что хочешь, выглядишь, как тебе нравится, занимаешься тем, что считаешь важным, отстаиваешь своё право на собственную жизнь. ты изгой, выродок, ублюдок, я ненавижу тебя, я тебя боюсь!.. а ведь ты раньше так походил на меня… или я на тебя… не важно. может ли это чувство означать, что я ненавижу себя самого? или это что-то совершенно другое?.. так, я не предупреждаю тебя, что уеду один, что машина не будет дожидаться в переулке. хотел бы я видеть твоё лицо в тот момент, когда ты осознаешь, что я тебя бросил и что тебе придётся самому добираться домой! ах, если бы у моего младшего братца не оказалось денег на автобус!.. жаль, что это невозможно… мы долго катаемся с марисой по всему городу, заезжаем в одно милое кафе, совсем не похожее на то, где когда-то работала наша мать. всё стильно, со вкусом декорировано, чисто, уютно и дорого. сидим в нем почти час, разговариваем, пьём коктейли, она ест мороженое, смеётся. симпатичная девушка, незаметная, но и не отверженная; из обычных, никогда не выступала на школьных концертах или собраниях, но и не выделялась замкнутостью. а вообще оказалась довольно милой, возможно, немного пресной, но временно - вполне подходящей. я отвожу её домой и только после этого возвращаюсь к себе. знал я марису уже давно – она посещает ту же группу французского языка, что и я, только вот гораздо успешнее. но лишь недавно мы как-то разговорились, когда я помог собрать рассыпавшиеся тетрадки, неделю беседуем чаще, чем следовало бы чужим людям, и я уже знаю, вижу по тому, как мариса смотрит на меня, задумчиво, ласково, что наши дальнейшие отношения будут не только, а, скорее, не столько дружескими… мне странно, что у тебя нет девушки. ты словно идёшь по жизни, чтобы ни за что не зацепиться, нигде не оставить следа. конечно, тогда нет сожалений, нет ошибок… но, господи, твоя главная ошибка была в том, что ты вообще появился на свет! я не могу так. я иду от одного человека к другому, от старого эпизода к новому, от прошлого приключения к следующему. у меня репутация бабника, ветреного человека, но почему-то – не знаю, как – мне удаётся сохранять со всеми, даже бывшими, тёплые дружеские отношения, без претензий и обид. и никто не боится этой моей репутации. наверное, каждой девчонке кажется, что уж она-то чем-то выделяется, она особенная, она разобьет моё сердце… наивные. они похожи чем-то на тебя. я въехал в гараж, шумно вошёл в холл, заглянул в столовую, где мама накрывала к ужину. отчима, естественно, не было. да и ты не возвратился. что-то слишком долго, даже если автобус задержался. однако я не придаю этому никакого значения. - твой брат не с тобой? он опаздывает на ужин, - говорит мама, будто я должен знать, где ты пропадаешь. в её голосе явное неудовольствие. оно заметно и в том, как излишне усердно она протирает стаканы и звонко ставит их на стол. – не знаешь, где он? я игнорирую вопрос, зная, что мать поймёт. она в любом случае не на твоей стороне. поэтому в ответ я только пожимаю плечами и сажусь за стол, готовый к ужину. что же, я честен, я действительно не знаю, где ты шатаешься так долго. но я вполне доволен. может, тебе всё-таки не хватило денег на билет? так или иначе, ты не портишь мне аппетит своим присутствием, своим молчанием, взглядами и маникюром. более того, я с превеликим удовольствием посмотрю, как тебя встретит мама, когда ты соблаговолишь вернуться. завтра начинается уик-энд, и, боюсь, тебе придётся провести его наверху, под арестом в собственной комнате. возможно, даже без интернета и твоего синтезатора, поскольку иначе это и на наказание не будет похоже: ты и так не показываешься из своего убежища, пока не позовут. мне лично кажется, что лучшей карой для тебя было бы вытащить тебя в какое-нибудь многолюдное место и заставить петь караоке. я посмеиваюсь вслух от этой идеи, стараясь при этом не забывать о манерах, так как зарабатываю удивлённый взгляд матери. она неспешно ест свой салатик. как всегда, на диете… поток мыслей 5: я уже успеваю сделать уроки, а тебя всё нет. спускаюсь вниз, открываю холодильник, долго стою перед ним в задумчивости. дома тихо, только из гостиной слышится приглушённый шум работающего телевизора. отчим, видимо, как обычно отправился спать, едва возвратившись со службы, а мать… она ждёт тебя, наверное. мне хочется перекусить, с трудом нахожу между пакетами с полуфабрикатами и разнообразными диетическими салатиками что-то более или менее съедобное, однако сразу останавливаюсь, запихиваю найденный бутерброд обратно, потому что слышу шорох шагов на гравиевой дорожке перед домом (окно кухни как раз выходит во двор). через несколько секунд в замке медленно, совсем тихо поворачивается, щёлкая, ключ. я неторопливо закрываю холодильник, свет гаснет. медленно, чтоб ни на что не наткнуться, иду из кухни в прихожую, потому что знаю – ты вернулся, и мама, как и я, слышала это. мы не будем одни, нет, напротив, меня ждёт забавное развлекательное зрелище. я знаю, ты хочешь подняться незаметно, неслышно, чтоб хотя бы сегодня обойтись без выговоров и скандалов, но тебе этого не удаётся. не на этот раз. как, впрочем, и всегда. едва дверь открывается, в холле ярко вспыхивает верхний свет, ты щуришься, прикрывая на мгновение глаза рукой. я сразу замечаю: что-то произошло. твоя одежда грязная, кое-где порвана, на правой скуле расплылся сизый синяк, который никак не скрыть даже под толстым слоем твоего тональника, нижняя губа глубоко рассечена и кровь ещё не полностью остановилась. на секунду мне даже становится интересно, что же могло случится с тобой, но я сохраняю спокойное, невозмутимое выражение лица и замираю в дверном проёме кухни, скрестив на груди руки. стоит ли говорить, что я никакого сочувствия к тебе не испытываю? я лишь жду начала представления. ты бессильно роняешь рюкзак на пол. он, позвякивая бесчисленными булавками и значками, с шелестом падает у твоих ног, обутых в старые потрёпанные кеды. в это время я также замечаю, что твои обычно идеальные, в отличие от кед, джинсы разодраны на коленях в лохмотья, будто ты не просто упал, а тебя хорошенько потаскали по земле; ткань испачкана грязью и чем-то ещё, бурым, похожим на запекшуюся кровь. я поднимаю взгляд, мимолётно встречаюсь с твоим, напряжённым и тяжёлым, и сразу отвожу глаза. мне как-то жутко, неприятно смотреть… вместо этого я наблюдаю, как сурово сдвигаются у переносицы брови матери, как хмуро, молчаливо она взирает на тебя, выдерживая паузу перед наступлением. такое впечатление, что в воздухе того гляди произойдёт электрический разряд и от вас обоих останется по кучке золы. я усмехаюсь про себя. было бы замечательно сгрести вас вместе в один совок и выбросить на помойку с остальным мусором. да, на сей раз легко ты не отделаешься. мама не просто рассержена – она почти уже в ярости. - ты заставил нас волноваться, - голос ледяной, на тон выше, чем обычно, но пока что притворно спокойный. – где ты пропадал? почему не приехал с томом сразу после занятий? ты бросаешь на меня краткий взгляд, и мне кажется, я вижу в твоих глазах слёзы. обида, боль, отчаяние? а чего ты хотел от меня? ты думал, я вечно буду твоим личным шофёром? но что же ты теперь ответишь, обвинишь ли меня? очевидно… я внутренне напрягаюсь. почему я прежде не подумал о возможности такого поворота событий? эх, ну да ладно. даже если меня тоже накажут, моя кара никак не сравнится с твоей. это ведь ты у нас всегда крайний… когда дальше молчать становится невозможно, ты наконец-то выдавливаешь несколько слов, больше не глядя в мою сторону: - у меня были кое-какие… личные дела, - говоришь ты тихо и хрипло. я незаметно выдыхаю в облегчении, только теперь осознав, что всё это время задерживал воздух в лёгких. пытаешься выгородить меня. но зачем, ради чего? не понимаю… ты ведь знаешь, я не поступил бы также для тебя. никогда. я тебя ненавижу. а если таким образом ты решил растрогать меня, задобрить – только зря тратишь силы. мне от этого ни жарко, ни холодно, поверь. - я заметила, какие у тебя дела! – мама всё-таки срывается на крик, чего я, собственно, давно ожидал. если скандалить, так уж с размахом, как в какой-нибудь из сопливых мыльных опер, так ею любимых. – что значит этот твой безобразный вид? на какой помойке ты валялся? ты опускаешь голову - виновато, понуро, однако твой голос по-прежнему тихий и бесчувственно ровный: - я не обязан перед тобой отчитываться, - только и говоришь ты. давно не видел младшенького брата таким прямолинейным и настроенным на борьбу! глаза матери зло сверкают. я знаю, она и без твоих выпадов терпеть тебя не может. мама постоянно говорит мне об этом, говорит о том, что разочарована тобой. жалеет, что ты не похож на своего брата. как же смешно мне слушать её в эти моменты откровенности! - я поднимаюсь наверх, - это скорее утверждение, чем вопрос в твоих устах. не просьба, а только констатация факта. - замечательно! но ты спустишься вниз только в понедельник утром, ясно? на все выходные ты наказан! подумай о своём поведении хорошенько. и чтобы тебя ничто не отвлекало от полезных мыслей, я попрошу отца - он отключит тебя от интернета. и заберёт синтезатор, понятно тебе? меня всегда неприятно задевало то, что мама зовёт отчима нашим отцом. то, что они развелись с нашим настоящим папой очень давно, то, что они не остались при этом друзьями, вовсе не означает, что кто-то другой занял его место. это совсем не так… ты, дослушав пламенную речь мамы, киваешь обречённо и, кратко взглянув на меня, медленно, тяжело поднимаешься наверх. мне даже кажется, что ты пошатываешься то ли от слабости, то ли от боли. пока дверь твоей комнаты наверху не захлопывается довольно громко, мы с матерью стоим молча в разных концах холла. потом она вздыхает устало, подходя ко мне: - слава богу, томми, что ты не такой, как билл. подумать только, а в детстве вы были как две капельки поды похожи. всегда вместе, всегда заступались друг за друга, - теперь, окончательно выговорившись, мать целует меня и желает спокойной ночи. она гасит свет в гостиной и отправляется в их с отчимом спальню. всё, спектакль закончился, но я продолжаю чувствовать что-то неприятное в душе. какое-то смутное беспокойство охватывает меня. почему всё так выходит? ведь ты… ты и сегодня защищал меня, как когда-то - я тебя… если бы они знали, кто из нас действительно заслуживает наказания! хотя… о чём это я думаю? неужели ты сам всё ещё не ничего не понял? я не хочу твоего участия в моей жизни! мне не нужна твоя защита, твоя забота… ну пожалуйста, возненавидь и ты меня!.. ведь так всем будет лучше: гораздо удобнее и проще. я думаю о тебе… почему я постоянно думаю о тебе?! вот сейчас ты один в своей комнате. я знаю, тебе больно физически, но ещё больнее морально, ты привык переживать всё не телом, а душой. потому ты никогда не будешь счастливым. я не знаю, чем занять себя, поэтому просто подбираю твой рюкзак, так и оставшийся сиротливо лежать на полу возле входной двери, и поднимаюсь в свою комнату, сажусь на пол у стены, опираюсь спиной о покрашенную светлым, шершавую поверхность. я чувствую, ты с другой стороны – тут более тепло, воздух гуще, будто в нём разлито сладкое, тягучее облако волнения, боли и страдания, к тому же – что отрицать? – я всегда чувствовал тебя, твоё присутствие - с самого детства. боюсь, это чувство может умереть только с тобой. или со мной. я сдерживаю дыхание, и когда – примерно через минуту – всё в доме затихает, моё сердце начинает биться совсем бесшумно, будто остановилось вообще, я начинаю слышать тихие всхлипывания. ты плачешь, да?.. я притягиваю твой чёрный, обвешанный всякими железками рюкзак ближе к себе. внутри шуршат твои тетрадки, ткань остро пахнет тобой. вот что я тоже ненавижу. твой аромат, какую-то невероятную смесь запахов сладкого дезодоранта, лака для волос, отдушки твоей косметики. я судорожно вдыхаю, почти против своей воли. сейчас к этому почти женскому, слишком знакомому, примешивается что-то металлическое, медное. я замечаю, что ткань рюкзака испачкана кровью. твоей кровью… такой же, как моя. значит, наверное, нашей… скоро я слышу за стеной движение, ты выходишь из комнаты, твои шаги затихают в направлении ванной. я знаю, это неправильно, но я не хочу, чтобы ты плакал из-за чего-то ещё – не из-за меня, не по моей вине. я только что осознал, что хочу быть тем единственным человеком, кто причинит тебе боль – не кто-то другой. наверное, я эгоистичен, но хочу оставить это удовольствие для себя одного. глупо? но, кажется, я знаю, как сделать тебе ещё больнее, чем теперь. я медленно открываю твою сумку. да, это мой сегодняшний трофей. сколько же лет прошло с момента, когда мы в последний раз говорили по душам? не слишком много, но с тех пор столько воды утекло… я вытряхиваю содержимое сумки на пол. карандаши, ручки катятся во все стороны, тетради бессмысленной грудой рассыпаются перед моими коленями. но, конечно же, я ищу вовсе не это. меня не интересует и твоя подводка для глаз, тюбики с тональным кремом или – о ужас! – бесцветный блеск для губ. естественно, твои письменные принадлежности также не важны. моя цель – твой блокнот. ты никогда с ним не расстаёшься, он просто должен быть в этой сумке. я замечаю, что мои руки напряжённо дрожат. этот блокнот – твой дневник, не так ли? а ведь знаешь, мы до сих пор чем-то похожи… я тоже делаю свои бессмысленные заметки, как и ты, только мысленно. я всё равно продолжаю чувствовать тебя. медленно перебираю твои тетрадки, исписанные аккуратным убористым почерком. нет, я знаю, мы отличаемся. иначе как бы я мог так ненавидеть тебя? когда мы были похожи, всё было по-другому. не мог же я ненавидеть своё отражение – себя самого… просто не мог… но ты посмел измениться. ты, как мне всегда казалось, слабый, безвольный и зависимый, решился протестовать, взбунтовался. ведь я в детстве, будучи кем-то вроде старшего, всегда защищал тебя, дрался за тебя до разбитого в кровь носа, ссорился со своими теперь уже бывшими друзьями, всегда был на твоей стороне - а ты в действительности оказался сильнее меня. как же глупо я себя чувствую… ненавижу тебя за это! я благодаря тебе узнал, каково ощущать себя ненужным… давно уже за окном темно, но я не зажигаю верхний свет - лишь протягиваю руку и включаю ночник на своём рабочем столе. комната озаряется неясным, тусклым светлом. мне не хочется вставать, терять остатки твоего тепла, и без того растворившегося в морозной свежести одной из таких ночей, которые только и бывают поздней осенью. и вот я сижу, тупо уставившись на твой учебник физики. беспокойство никак не проходит. как ты посмел?.. ты смог быть лучше меня, смог освободиться от зависимости, от покорности нашей слишком властной и требовательной матери. если я смотрю на тебя, то больше не вижу себя самого. и дело даже не в том, что ты сделал со своей внешностью – это лишь яркая, цветастая ширма, нарисованная тобой картинка, на которую мне было бы легко не обращать внимания, будь ты прежним внутренне. но нет, ты сумел вырасти, в отличие от меня. ты действительно смелый, раз смог быть не таким, как все, наплевать на условности и нормы; ты не обращаешь внимания на ядовитые, злые насмешки в свой адрес… даже на мои, хотя я знаю, что они вовсе не безразличны тебе – но ты сильный. и я ненавижу тебя, это чувство болезненно и неотступно. в тебе есть всё, чего нет во мне. кажется, будто бог в насмешку, создавая нас, наполнил тебя всем, а меня оставил совершенно пустым, бесполезным. он дал тебе талант: ты создаёшь музыку и стихи, ты пишешь картины – я не умею ничего из этого. в моей голове с трудом умещаются формулы и необходимые номера телефонов, не то что ноты или сюжеты… но даже если бы я владел и этим талантом, разве решился бы я показать свои мысли, свой внутренний мир кому-то ещё? это означало бы для меня вывернуть свою душу наизнанку, нет, ни за что на свете… и я ненавижу тебя, потому что ни черта я не лучше, я только лишь твоя копия, причём неудачная, а ты – совершенство, немного не от мира сего, но ты – гений, это твоё неотъемлемое право… что с того, что я принят? я всё равно никому не нужен, я только играю и притворяюсь, у меня нет ничего настоящего, я сам – не настоящий, подделка, заржавевший механизм, что-то искусственное, почти неживое. и я ненавижу тебя за эту твою идеальность, всей душой ненавижу! и я заставлю тебя страдать ещё сильнее, чем сейчас я. пока точно не знаю, каким образом, но обязательно узнаю!.. благодаря твоим же записям. и я надеюсь, что ты не выдержишь, ты сломаешься, ведь не бесконечно же твоё терпение, твоя сила! я хочу видеть тебя таким же слабым, как я, слабым и беспомощным, как это было прежде, когда я всегда был рядом, когда безоглядно бросался на твою защиту. я хочу, чтобы всё было как раньше, с той лишь разницей, что я больше никогда не буду таким наивным дураком. то есть, лучше, чем раньше… боже, как же я этого хочу!..

Поток Мыслей 6: Я открываю внешний карман твоего рюкзака. Липучка противно трещит, но наконец-то я нахожу то, что искал. Это простенькая книжица в неброской чёрной кожаной обложке, в верхнем углу которой белым маркером аккуратно выведена твоя роспись, на первом форзаце она же, только на сей раз чёрной гелевой ручкой, а ниже – набросок разломленного напополам сердца. Я непроизвольно морщусь. Мне неприятно видеть это – как же банально, нелепо, по-девчоночьи! Мне говорили, что нельзя читать чужие письма или дневники, но, по правде говоря, никогда не мог удержаться. Угрызения совести беспокоят меня обычно в самую последнюю очередь. Не ощущаю я их и теперь. Мне только почему-то невыносимо противно. Однако я твёрдо знаю, ради чего затеял всё это копание в грязном белье, как выражается наш отчим, и поэтому продолжаю исследования. Листаю вперёд. Несколько последующих страниц полностью посвящены перечислению твоих любимых сайтов, тут же список регистраций – логины, пароли, небольшие заметки с напоминаниями… Мне кажется, я по-новому знакомлюсь с тобой - другим, изменившимся. Оказывается, ты всё ещё умеешь радоваться жизни. В твоих замечаниях, переполненных смайликами, я вижу, что ты не потерял чувства юмора. С другой стороны, я не узнаю тебя, совсем другой представлялась мне твоя душа, твои интересы. Я начинаю тебя бояться. Или же бояться за тебя? Нет, это невозможно. Твоя судьба вовсе не важна для меня. Не знаю, что именно я ищу. За что зацепиться, где найти то самое "слабое место"? Ты уязвим, я знаю, стоит только внимательнее вчитаться… Пролистываю страницу за страницей. Тут небольшие замечания, бессмысленные для меня, совершенно бесполезные на практике. Здесь же ты начинаешь какую-то историю, выдуманную тобой, о любви грубой полубездомной девчонки и рафинированного, интеллигентного молодого человека. Не знаю почему, но этот простенький рассказ захватывает меня. Времени достаточно, поэтому читаю до конца. Это грустная история, парень заканчивает жизнь самоубийством, оставляя девушке трогательное прощальное письмо, в котором рассказывает, что неизлечимо болен, потому не хочет страдать и причинять страдания другим. Конец не дописан. Только несколько слов: "Не знаю, убить ли и девушку, или оставить жить, послать ей кого-нибудь? Как было бы в жизни?" Усмехаюсь. Ты тоже циник, как и я, только по-другому, по-своему. Перечитываю прощальное письмо. В нём стихи – твои стихи. Господи, как же банально. И как же ты любишь слезливые мелодрамы! "Это море вечерних огней Так прекрасно. Шумят перекрёстки, И мерцают холодные фары, Рассекая сгустившийся мрак. Это только театр теней… Лак сошёл, и осыпались блёстки, И давно отгремели фанфары, И уже всё не то и не так… Шум машин - словно тихий прибой, Фонари – это лунные блики, Светофоры – далёкие лодки На морских почерневших волнах. Мне хотелось остаться с тобой, Где спокойно, уютно и тихо, Не считая мгновений коротких, Не боясь, что ты любишь меня…" И так далее ещё на полстраницы. Я вздыхаю. Это вовсе не то, что я ищу. Где откровения? Где мысли, записанные в дневник, мысли, которые ты должен бы прятать ото всех? Листаю дальше. Вот наконец-то что-то похожее. "Как же забавно выходит… Мы настолько отдалились, что мне даже приходится вести дневник, чтобы просто поговорить с тобой… Раньше это показалось бы нелепостью – беседовать с собственным братом письменно, так чтобы никто не знал… Чтобы ты не знал – в первую очередь. Знаешь, как мне не достаёт наших разговоров? Помнишь, когда-то давно, в прошлой жизни, кажется, в другом измерении, вечерами, когда нам приходилось жить в одной комнате, ночевать на двухэтажной кровати, как в каком-то детдоме, мы оба забирались наверх и почти до утра рассказывали друг другу страшилки, потом боялись разойтись по своим местам, потому так и засыпали вместе. Помнишь, я делился с тобой всем-всем, помнишь, ты не смеялся надо мной, ты понимал меня… Или делал вид, что понимаешь?.. Не знаю, я уже запутался и не могу верить ни во что, даже в прошлое, в прошлое, которое всегда было свято для меня… Знаешь, а ведь дороже тебя у меня не было никого. Не мать, всегда чужая, занятая, усталая. Не отец… Отец? Ведь он бросил нас, хотя я очень любил его. Помнишь, тогда, в парке –а ведь мама позволяла нам встречаться с ним! – мы кормили голубей, гуляли все вместе… Помнишь, что он говорил? Что никогда, ни в коем случае не бросит нас, что всегда будет рядом… И что? Через полгода он уехал из страны – навсегда. Он предал меня, как и ты. Но… но я думал, что после первого раза уже научился терпеть предательство. Оказалось, нет. Я слишком верил в тебя, семья всегда казалась мне тем, что будет существовать вечно, чем-то самым крепким, нерушимым, надёжным… И что же? Она рассыпалась на кусочки, каждый забился в свой угол, все окрысились друг на друга… За что? Почему? Ненавижу… Ненавижу отчима и все его чёртовы деньги, которые отравили нашу жизнь, отобрали у меня семью и… отняли тебя…" Это уже что-то. Чувствую, что мои ладони внезапно вспотели, кровь бьётся в висках. Странно выходит, просто непостижимо. Вот они, твои мысли, и мне жутко, что они словно писаны в ответ на мои. Ты всё ещё говоришь со мной? Как и я с тобой сейчас, впрочем. Мы не можем оборвать эту нить, связавшую нас при рождении. Напрасно надеяться, что она сама перетрётся со временем - от старости, от ненадобности. Нужно разрезать её, уничтожить последние следы нашего родства, для начала, душевного, иначе ни один из нас не сможет продолжать жить так, как хочет. Я понимаю это с горечью. Я слишком привык думать, что свободен, что перестал зависеть от тебя – твоего настроения, твоих эмоций и мыслей. Оказалось, нет. Интересно, если один из нас умрёт, что почувствует второй? Скорбь, боль? Или, может быть, только лишь облегчение? остаётся одно – искать этот способ навсегда отдалить тебя, дать тебе понять, что мы чужие. разорвать эту нить, пусть даже одновременно уничтожив частицу души. твоей души, поскольку мне начинает казаться, что моя как-то незаметно умерла – бесшумно, безболезненно, молчаливо. может быть, тем самым я обрёл бессмертие? глупая мысль. я усмехаюсь, перелистывая твой блокнот сразу на последнюю исписанную страницу. возможно, тут я наконец-то найду то самое средство, узнаю, что причинит тебе наиболее сильную боль – сейчас, в последние дни. смотрю на затемнённый потолок. его озаряет свет фонаря, полоса белизны колеблется, пересечённая чёрными тенями голых древесных крон. я поёживаюсь зябко, холод начинает проникать под свитер, глаза слегка пощипывает от утомления, однако я вновь смотрю в твой блокнот, начинаю читать… "остановка автобуса, примерно 18:45 сегодня том уехал без меня. наверное, катается теперь с какой-нибудь девчонкой… ты всё обо мне знаешь, не так ли? как же тебе это удаётся? он не предупредил меня, не сказал ни единого слова. впрочем, я ничего другого и не ожидал. это должно было рано или поздно произойти. напротив, я удивлён, что том так долго меня терпит… ожидал? я для тебя что, раскрытая книга? я настолько предсказуем? или ты умеешь читать мои мысли? тут пусто, темно и довольно холодно. фонарь мигает, но писать можно. однако мне сегодня что-то не пишется. том, ну что я тебе сделал? почему ты так обходишься со мной? ты спрашиваешь? а ведь ты должен бы знать, раз настолько хорошо понимаешь меня. мы чужие, билл. и ты стоишь на моём пути к абсолютной свободе. тянешь меня назад – и только. знаешь, я стараюсь быть незаметным, стараюсь не возражать тебе, не нервировать. я уже понял, что ты не выносишь моего присутствия, моих прикосновений, звуков моего голоса. но, кажется мне, ты презираешь меня самого, тебе ненавистен сам факт того, что я живу… что же мне делать? как поступить, чтобы ты стал прежним со мной? я не заслужил, ничем не заслужил такого отношения к себе. мне больно от этого… знаешь, я привык к подобному в школе, я привык, что мать не выносит меня. я могу понять отчима, его раздражительность – я не подлизываюсь, в отличие от тебя – только живу своей жизнью. но почему – ты? почему, том… за что? мне казалось, ты тот единственный человек, кто понимает меня, ценит таким, какой я есть. неужели я так сильно ошибся?.. ты не можешь представить… ты не знаешь, каково остаться в полном одиночестве, каково потерять всё то, во что веришь – безоглядно, бесконечно веришь. мне пришлось пройти через это – из-за тебя. чем больше становилось расстояние между нами, чем дальше мы были – тем острее я ощущал эту потребность в тебе, в понимании, даже в простых разговорах с тобой. но ты не поймёшь. ты прекрасно обходишься без меня, ты доволен своей новой жизнью, своими друзьями, которые ни в грош тебя не ценят – только используют, пока от тебя есть прок. ты не знаешь и никогда не узнаешь, как сильно я тебя люблю. больше, чем любят родных, больше, чем себя самого. ты не узнаешь, сколько мне пришлось перенести в борьбе с этим чувством – я понимаю, оно уродливо и противоестественно, однако ничего поделать с собой не могу. только поняв, что я тебя потерял – как брата, как часть себя самого, - я осознал, насколько ты мне был дорог. больше, чем моя собственная жизнь. поэтому я просто молчу и терплю все твои нападки в надежде, что ты однажды поймёшь: всё бессмысленно – и возвратишься. такой, каким я помню тебя. а пока только молчу, чтобы не сделать твою ненависть ещё глубже… господи, как же это тяжело. как же я хочу вернуть хотя бы твою дружбу!.." я громко, резко закрываю блокнот, хлопок взрывом отдаётся в моей голове. тошнит, всё в голове кружится, словно мир затягивает в водоворот. мне действительно плохо: руки мелко дрожат, холодные и вспотевшие, перед глазами расплываются багровые и сиреневые круги, а сердце глухо и болезненно стучит где-то в желудке. я ожидал бы чего угодно, только не таких признаний! прислоняюсь затылком к стене, ощущаю прохладу, плотно сжимая веки. виски сдавливает так, будто на голову надели железный обруч, но всё же со временем боль успокаивается. я запрещаю себе думать – хотя бы временно, чтобы это ощущение беспомощности и страха испарилось, растворилось в холоде осенней ночи. я слышу, как ты наконец-то возвращаешься из ванной комнаты, смутно осознаю, что прошло около двух часов с тех пор, как я начал читать твой бред сумасшедшего. ты спускаешься вниз, видимо, искать свой драгоценный рюкзак. это понимание словно бы колет острой иглой в плотно скрученный клубок моих нервов. однако я стараюсь взять себя в руки, дрожь постепенно проходит. вакуум, который успел образоваться в моей голове после чтения, начинает заполняться новыми мыслями. я осознаю злость – первое настоящее чувство после пережитого шока. эта злость придаёт мне сил, откуда-то приходит ещё более острое, мучительное желание мстить, разорвать последние нити, связывающие нас, выбить эту чушь из твоей крашеной башки. ненавидь меня! ведь я никогда, никогда не давал тебе повода любить… я только причиняю тебе боль и причиню ещё более сильную, поскольку теперь-то мне известно, куда направлять удар. внезапно я замираю. давнее, полузабытое воспоминание возвращается ко мне на волне этого мощного всплеска эмоций. да… моя первая настоящая, невыдуманная любовь… мы уже переехали, ты постепенно стал изменяться, как стали изменяться и наши отношения. помню, я тогда влюбился, как идиот, в девчонку на два года старше. я думал, что мои деньги, моё новое положение сможет впечатлить софию. но был не прав. шла первая неделя в новой школе, полная знакомств, стрессов, ожиданий, обид и радостей. софия выступала на концерте по случаю начала учебного года. танцевала. ритмично, зажигательно, необычайно красиво. сама она была не менее красива, чем танец – гибкая, пластичная, стройная. блондинка. мне было всего пятнадцать, только мальчишка, хотя тогда мне, естественно, так не казалось. софия никогда ничего не обещала, подшучивала надо мной перед подружками, дразнила. я не понимал, обижался, страдал. не видел, что она только развлекается, играет, словно пытается поставить пьесу, фарс со мной в главной роли – в роли неудачника. иногда смеялась мне прямо в лицо – потом манила, улыбалась, звала с собой на вечеринку. я радовался, бежал следом, - а она уходила с другим парнем, помахав на прощание рукой. это могло бы длиться вечно. мне было больно, но я прощал, бегал за софией, как послушный щенок, готовый лизать подошвы обуви своей хозяйки. как же нелепо! теперь я понимаю её лучше, чем тогда понимал себя самого. девушка только скучала, только хотела над кем-то посмеяться. и я благодарен небу, что надоел ей слишком скоро – скорее, чем стал всеобщим посмешищем. софия доходчиво объяснила мне, что пора перестать обрывать её телефон бесконечными звонками, что хватит преследовать её, ждать возле дома, сидя до позднего вечера на газоне… и я внезапно всё понял. тогда я ревел, как маленький, в первый и в последний раз в своей относительно взрослой жизни. я вернулся домой как в тумане, упал на кушетку в гостиной и начал плакать. ты тогда был рядом. в последний раз я доверился тебе – рассказал всё, ища сочувствия и поддержки. и хотя я уже тогда был довольно холоден с тобой, ты понял, принял меня. просто молчал. просто позволил мне выплакаться на твоём плече, утешал меня – тихо, без слов. только лишь взглядом, прикосновением. я уже тогда почти ненавидел тебя. как же мне сейчас стыдно вспоминать об этом, стыдно, потому что теперь ты стал для меня чужаком - противником, врагом, но всё ещё продолжаешь носить в себе эту мою тайну. самую болезненную тайну, но, тем не менее, благополучно позабытую… если теперь я уколю тебя недостаточно больно, ты будешь любить меня только сильнее. ты всё ещё мой близнец, и я вполне уверен, что так и будет, я могу чувствовать твою логику. ведь с каждой мелкой раной, которую наносила мне софия, я любил её ещё крепче. поэтому я должен быть жесток, возможно, слишком. нужно разобраться со всем этим дерьмом одним махом, скорее освободиться – раз и навсегда… ради нас. ради себя. к тому же,… это должно быть приятной процедурой, ведь ничего не изменилось и я всё ещё ненавижу тебя, так?.. Поток Мыслей 7: Я быстро собираю твои вещи в сумку – запихиваю тетради, книжки, раскатившиеся по всей комнате карандаши и ручки, косметику. Я вовсе не стараюсь, чтобы это выглядело аккуратно. Мне нужно только вернуть тебе твои откровения, твою тайну. Наконец, всё собрано. Сумка выглядит гораздо толще, внутри царит полный беспорядок, но мне совершенно безразлично. Наоборот, это вполне соответствует моим планам. Ещё раз оглядываю комнату, чтобы убедиться, что не забыл упаковать ни одной вещи из твоего девичьего барахла, потом решительно направляюсь к выходу, в голове уже складывается ясная и чёткая схема того, что я намереваюсь делать. Рывком распахиваю дверь собственной комнаты – и замираю на пороге. Ты стоишь прямо напротив меня с поднятой рукой, готовый стучать. Выстроенные мною планы сразу рушатся и рассыпаются в прах, но ненадолго. Я улыбаюсь тебе - медленно, немного хищно. Возможно, так будет даже удобнее. Перенести место спектакля на родную территорию. - Моя сумка, она… - твой голос обрывается на довольно высокой ноте, когда ты видишь в моих руках своё потерянное сокровище. Думаю, ты уже заметил перемену, произошедшую с объёмом твоего рюкзака. Знаю, ты серьёзно обеспокоен, но скрываешь это: всего только на секунду плотно смыкаешь веки и вздыхаешь отрывисто, но через мгновение снова смотришь на меня. Твой взгляд ясен, однако зрачки лихорадочно блестят. Повисает тягучее молчание. Вижу, ты уже привёл себя в порядок. Смыл размазавшуюся, растекшуюся косметику, обработал, как умел, свои раны. Волосы, влажные после душа, послушно обрамляют твоё всегда бледное лицо, теперь "украшенное" на скуле расплывчатым синеватым пятном ушиба. Ты сменил грязную, порванную одежду, и теперь я отчётливо вижу, что сквозь светлую ткань твоих домашних джинсов на коленях неумолимо проступают малозаметные красновато-бурые разводы крови. Я снова улыбаюсь тебе. И по моей улыбке ты уже что-то понимаешь, ты внезапно начинаешь избегать моего прямого взгляда, как-то сразу сутулишься, теряешься, стоя всё ещё в дверном проёме. Твои тонкие длинные пальцы нервно теребят краешек той самой - твоей любимой - чёрной футболки с изображением сердца, опутанного ветвями терновника. Расслабленность исчезла, сменилась напряжённой натянутостью. - Ну заходи уже! – я почти смеюсь, отступая от дверного проёма и освобождая для тебя путь. Я чувствую себя сильнее: я видел все твои карты, а ты всё ещё пребываешь в блаженном неведении. Козыри мои. Я пользуюсь этим преимуществом, наслаждаюсь своей силой, собираясь сделать тебе больно. Ты действительно заслуживаешь этого, теперь-то я точно знаю. Мне не придётся впоследствии искать для себя оправданий, пытаться объяснить себе, в чём ты не прав. Ты виноват передо мной в своей почти что святости, глупости, в том, какие чувства ты испытываешь ко мне. Ты заслужил наказания и тем, какие мучения заставил меня пережить в несколько последних бесконечно длинных минут безотчётного отвращения и страха – почти предсмертного, ледяного, болезненного. Ты киваешь и несмело проходишь мимо меня в комнату, осматриваясь. Твой лёгкий запах на секунду обдаёт меня новой волной тревоги и беспокойства, но я умею владеть собой. Давно ты не был здесь. Тут мои владения, порог этой комнаты в последний раз ты переступил, должно быть, около года назад. Слишком давно… Всё ещё единственным источником света в комнате является тускло горящий ночник. Меня забавляет мысль, что атмосфера полумрака и тишины, такая хрупкая, таинственная, - на самом деле удивительно романтична. По стенам скользят тени, за приоткрытым окном шумит ветер, раскачивая голые ветви деревьев, перебирая складки лёгкой белой занавески. Эта атмосфера должна нравиться тебе, моему близнецу. Чувствую, как вдоль позвоночника поднимается противный холодок. Я усилием воли подавляю это ощущение, снова возвращаюсь к наблюдению за собой. Мне кажется, или я вижу за твоими опущенными длинными, чёрными и без косметики ресницами отблеск затаённой, тщательно спрятанной ото всех надежды? Мне становится совсем холодно, несмотря на теплоту мягкого шерстяного свитера. Тем не менее, я тихонько притворяю дверь и протягиваю тебе опухший рюкзак. Ты принимаешь его, медленно, неуверенно, с сомнением посматриваешь на меня, словно испуганный зверёк, готовый в любой момент сбежать, сделай я всего один неосторожный шаг. Но ещё рано. Мой взгляд падает на твои руки, крепко сжимающие ремень сумки. Да, твои руки… Это ещё один повод ненавидеть тебя. Казалось бы, мы близнецы, но твои руки совсем не похожи на мои – они такие тонкие, нежные, гладкие, только лишь слегка тронутые загаром, не в пример моим – шершавым, не слишком ухоженным. Впрочем, я считаю, что вполне достаточно всего-то регулярно стричь ногти. Чёрт, никогда не опущусь до того, чтобы сделать себе маникюр! Ну что же, ты собираешься и дальше молчать?.. Видимо, так. - Я читал твой дневник, - приходится разрушить тишину. Ты вздрагиваешь, словно от грохота близкого выстрела, но уже следующее мгновение обрушивается на нас ещё более густым, напряжённым беззвучием. Слышно даже, как к соседнему дому подъезжает автомобиль, тихо шурша шинами по гравиевой дорожке, сигналит несколько раз, затем всё снова затихает. Посёлок давно спит, видит, должно быть, десятый сон. Но сегодня мне предстоит решить дела поважнее, чем просто выспаться. Ты молчишь, лишь побледнел ещё сильнее, если только это вообще возможно. Но теперь твои глаза уже устремлены на меня. Ты смотришь внимательно, выжидая. Глаза, выразительные и яркие даже без косметики, блестят, будто ты пылаешь изнутри, пытаясь этим своим затаённым огнём прожечь меня насквозь, узнать мои скрытые мысли. Твой взгляд испытывает меня, сомневается, просит не тянуть, не томить тебя мучительным ожиданием. Что же, волнуйся, ведь это моя игра, братишка, в ней предусмотрен только один проигравший – и это определённо буду не я… Знаю, ты понимаешь, что я жду твоих слов, твоей реакции на свою недавнюю реплику, но ты молчишь. Ты жалок, напуган, тебе очень неприятно и страшно, не понимаешь, что сказать, куда деться, потому только продолжаешь смотреть. Но я не мама, не отчим, я слишком хорошо знаю тебя, знаю, почему ты так буравишь меня взглядом – это только блеф, только попытка спрятать настоящие чувства за дерзким, холодным фасадом. Мне почти жаль тебя – ты никогда не достигнешь такого мастерства в сокрытии своих истинных эмоций, как я. Потому я вовсе не боюсь твоего огненного взора, я не позволю тебе быть сильнее. Я докажу тебе, что ты уязвим, что далеко не совершенен! Усмехаюсь бесчувственно, только уголками губ: не хочу, чтобы ты преждевременно понял, о чём я думаю. Оказывается, очень забавно следить за тобой, зная о твоих чувствах. Мерзко, но любопытно. Возможно, после я возьмусь за изучение тебя. Будешь моей лабораторной крысой, братик… Моя улыбка становится шире, но я всё ещё не пускаю в неё ни оттенка чувства: - Знаешь, а ведь ты в чём-то прав… - я подхожу к тебе ещё ближе и останавливаюсь в полушаге. Ты чуть отшатываешься назад, но не отступаешь, с трудом сглатываешь, растерянно глядя на меня. Ты взволнован, лихорадочный блеск твоих тёмно-шоколадных глаз выдаёт твои эмоции сполна. Я отмечаю, как до белизны в суставах напряглись твои тонкие пальцы, стискивающие ремень сумки, как твоё тело мелко дрожит. Я улыбаюсь тебе своей ленивой, скучающей улыбкой. Знаю, мои девушки находят её соблазнительной, но мне всё равно. Ты ведь тоже знаешь меня и, наверное, именно поэтому не сможешь угадать мой следующий шаг. Спектакль начался. Я ступаю ещё ближе, впервые спустя неизмеримо долгое время, касаюсь тебя, но не так, как прежде – иначе: моя ладонь легко, нежно гладит твоё лицо, минуя ушиб, медленно ласкает бархатистую кожу шеи, спускается чуть ниже, к ключицам, отдыхает на плече. Я с любопытством наблюдаю, как тебе недостаёт воздуха, как резко расширяются твои изящно очерченные ноздри, как подрагивают веки и, в конце концов, совсем закрываются, пряча от меня твой слега затуманенный, отрешённый взгляд. Лихорадка всё заметнее, гладкая кожа твоих безупречных рук покрывается мурашками, тонкие светлые волоски поднялись дыбом. Неужели причина всех этих перемен – во мне, в одном моём прикосновении? Я чувствую власть над тобой, почти что безграничную, и от этого ощущения мне сразу становится теплее, несмотря на отвращение, на ненависть, которые я к тебе питаю. Ты не видишь моего лица, и это хорошо. Ведь я во что бы то ни стало хочу продолжения игры, которая в конечном счёте должна уничтожить тебя, я жестокая ухмылка, против воли застывшая на моих губах, конечно, будет понятна тебе слишком хорошо. Но твои глаза крепко зажмурены, и я наслаждаюсь победой, триумфом. Наконец-то я сломаю тебя, разрушу до основания твой собственный маленький мирок, одновременно разорвав связывающую нас нить, ведь теперь в моих руках твоя тайна… Такая нелепая… И такая губительная для тебя. Я наклоняюсь ближе к твоему лицу, чувствую щекой твоё прерывистое, горячее дыхание. Ты удивляешь меня всё больше. Я боюсь рассмеяться от этой твоей наивности, слабости передо мной! Потому я тоже закрываю глаза, пытаюсь отвлечься от того, кто именно стоит рядом. Чтобы хорошо играть роль, нужно хотя бы на секунду поверить в неё, даже если это так… ужасно. Всё оказывается не так-то сложно: ты пахнешь совсем как девчонка, только что вышедшая из душа. Не такой уж плохой запах, в конце-то концов! Ты тоже чувствуешь моё дыхание, стремишься прильнуть ко мне, и я на секунду позволяю тебе сделать это, осязая обжигающую теплоту твоего хрупкого тела, вдыхая твой сладкий аромат. Твои влажные волосы щекочут моё лицо, боюсь чихнуть. В следующее мгновение я, почти касаясь губами твоего уха, шепчу: - Да, Билли… Ты прав в одном… - твоё дыхание на миг восторженно обрывается, я собственной кожей чувствую бешеный ритм биения твоего сердца. Да, теперь! Я резко отталкиваю тебя, отступая на шаг. Свет ночника падает на моё плечо. Смотри, ты всё поймёшь и без слов! Но всё же я должен закончить фразу, чтобы её смысл глубже отпечатался в твоём сознании: - Ты прав в том, что – конечно же! – я ненавижу тебя, ненавижу сам факт того, что ты существуешь! Ну вот, представление удалось как нельзя лучше. Ты похож на рыбу, выброшенную не берег волной: только нелепо хватаешь ртом воздух, будто пытаешься что-то ответить, смущённо краснеешь, всё ещё не веря мне, ты отрицательно качаешь головой, будто отказываясь понимать то, чего не в силах изменить. В твоих широко распахнутых глазах – чистое страдание. И мне определённо нравится видеть тебя таким – беспомощным, несчастным. Я люблю в тебе этот страх, эту бледность, это отчаяние. Я люблю их, потому что ненавижу тебя самого. Однако, вопреки моим ожиданиям, ты не плачешь, не кричишь на меня, не задаёшь никаких вопросов. Несмотря на девичью наружность, ты не теряешь гордости, своей своеобразной силы. Только крепче сжимаешь в совсем побелевших пальцах злополучный рюкзак и молнией вылетаешь наружу. Через всего несколько секунд спящий дом сотрясается от звука захлопнувшейся двери твоей комнаты. Я стою молча, самодовольно улыбаясь. Твоё тепло развеялось, но память о нём почему-то осталась. Теперь ты можешь реветь в своё удовольствие. В твоей комнате орёт музыка, но мне не нужно ничего слышать, чтобы знать, что ты теперь делаешь. Должно быть, ты свернулся клубочком на своей кровати, накрылся с головой одеялом и, словно маленький ребёнок, просто захлёбываешься рыданиями. Ты знаешь, что я совершенно серьёзен, что мне не жаль тебя, что твои слёзы только раздражали бы меня, решись ты плакать передо мною. Поэтому ты там один. Пытаюсь понять, что ты можешь теперь чувствовать. Боль, унижение? Растерянность? Ты не знаешь, как дальше жить со мной под одной крышей? А веришь ли, я ведь тоже не знаю… Но мне легче. Это же не моя тайна была раскрыта, выпотрошена, растоптана, как тот алый цветок на картине в твоей комнате… Я понимаю, что сделал тебе больно, слишком больно, чтобы это можно было простить. Я играл тобой, твоими чувствами. Обманывал и насмехался над тобой. Ведь я… по-прежнему… ненавижу тебя. Но хватило ли этого? Ты не позволишь мне видеть, как ты страдаешь. Но я надеюсь, я почти уверен, что ты сломлен, и это приносит мне ни с чем не сравнимое удовольствие и даже какое-то неестественное, бесконечное умиротворение.

Поток Мыслей 8: Как же медленно, однообразно тянется теперь время!.. С того дня, с момента нашего маленького спектакля, всё изменилось, всё стало именно так, как я хотел. Ты перестал лезть ко мне со всякими дурацкими разговорами, больше не изводишь своими пронзительными взглядами – только упрямо опускаешь глаза, если мы случайно встречаемся в школе или дома – в кухне, в холле. Ты избегаешь меня, ты постоянно возвращаешься после занятий один, автобусом – сам просил разрешения на это у матери, и она не нашлась, чем возразить в ответ на твою просьбу. Странно, однако, что она не обратила должного внимание на твоё плачевное состояние в тот самый вечер. Иначе, пожалуй, я не был бы так благополучно избавлен от твоего присутствия в автомобиле вечером. Теперь после школы у меня всегда остаётся много времени для Марисы. Кажется, тут назревает что-то серьёзное… Не удалось избавиться от твоего общества только в одном случае. Каждое утро для тебя, я знаю, отныне истинная пытка, потому что ты вынужден проводить почти полчаса рядом со мной в автомобиле по дороге в школу. Это последняя возможность для меня дальше изучать то, как ты себя чувствуешь, как продолжаешь вести себя. Надо отдать тебе должное, ты пытался избавиться и от этой моей вынужденной услуги. Но ты уж слишком много времени проводишь утром перед зеркалом в ванной, укладывая волосы и создавая свой фирменный боевой рассказ, свою маску благополучия и независимости. Я понял, так ты хочешь показать, что ничего важного не случилось, потому не можешь отказаться от своего ежедневного ритуала. Хотя ты честно один раз постарался добраться до школы автобусом, лишь бы не оставаться со мной наедине в очень тесном для нас двоих пространстве моей машины. Но, опоздав на весь первый урок, быстро отказался от этой неудачной идеи. Я всегда улыбаюсь, когда веду машину. Ты похож на живой клубок нервов, тебя неизменно лихорадит. Я замечаю, что теперь тебе гораздо сложнее быть рядом со мной, чем мне – с тобой. Мы не заговаривали о произошедшем, впрочем, мы и словом не обмолвились с того самого мгновения: ты упорно хранишь молчание, да и я, собственно, вовсе не намерен его нарушать. Мы и прежде обычно не вели с тобой долгих бесед, я считал это своим достижением. Ничего не изменилось с тех пор, только вот эта тишина почему-то задевает меня… Однако я вовсе не задаюсь вопросом, ненавидишь ли ты меня – я полностью заслужил твою ненависть, и ты должен быть совсем ненормальным, если всё ещё не чувствуешь этого. Но почему теперь, когда я добился своего, когда получил твою ненависть вместо почти что предложенной любви, почему я не испытываю того радостного чувства, которого ожидал? Почему мне становится так смертельно, невыносимо скучно? Мне отчего-то неприятно, обидно, что ты совсем замкнулся в себе, я больше не вижу твоих истинных эмоций – только одновременно нервозность и холодность. Это угнетает меня, как и омерзительное знание того, что ты, мой собственный брат, мог каким-то непостижимым образом влюбиться в меня. Я не осознал этого сразу в полной мере, не имел достаточно времени, чтобы поразмыслить, но чем больше я теперь думаю, тем более жутко мне становится. Всё вдруг стало на свои места, выстроилось в единую цепочку. То, что я прежде считал лишь твоими странностями, не заслуживающими никакого внимания, теперь стало осмысленным, словно с моих глаз – как ни банально это звучит – сорвали темное покрывало. И твои пронизывающие взгляды украдкой, и твои якобы случайные слова, прикосновения, и то, как ты упорно выгораживал меня, заступался, оправдывал все мои нападки, терпел оскорбления – молчаливо, с какой-то покорностью и безысходностью. Ты так сильно меня любил?.. Я не говорю "любишь", потому что теперь это уже невозможно, однако прежде… От одних этих мыслей меня бросает в дрожь. Неужели такое действительно возможно? И иногда смотреть – просто смотреть на тебя, зная всё это – становится совершенно невыносимо. И всё же я стараюсь забыть о худшем, и временами мне даже это удаётся… Только до сих пор существуют вопросы, так и оставшиеся без ответов, задачи без решения. Это была любовь? Ты мой близнец, у нас одна кровь, одна нервная система, могу ли и я почувствовать то же самое? Боже, нет… И – главное – если я разрушил твои надежды, превратил твой мир в жалкие руины, почему ты всё ещё не теряешь этой своей гордости, таящейся в твоих жестах, взгляде, походке? Почему ты всё ещё кажешься мне таким сильным?! Изменения внешней стороны жизни оказались слишком незначительными. Я был бы вовсе разочарован, если бы не одно обстоятельство. Мне бросилось в глаза только то, что через несколько дней после нашей небольшой игры ты купил себе широкие напульсники, начал обматывать запястья браслетами, всякими верёвочками и цепочками, хотя раньше я не замечал за тобой стремления скрывать свои красивые руки от чужих взглядов. Наоборот, ты гордился ими. Что же могло вызвать такие перемены? Пытался ли ты резать вены? Это единственная логичная догадка, которая приходит мне в голову. И что тогда? Ты хотел уйти из жизни, но не хватило смелости, или ты просто выжигаешь физической болью свои недуманные душевные страдания? Я пытаюсь убедить себя, что мне совершенно безразличны эти вопросы, но никакие внутренние диалоги, никакие уговоры и логические соображения не действуют. Мой взгляд неизменно прикован к твоим рукам, мои мысли постоянно вращаются только вокруг тебя. Я знаю, что не могу противиться этому: мне слишком любопытно, насколько сильно подействовало на тебя моё небольшое представление, смог ли я сломать твой хрупкий мирок, в котором ты запер себя наедине со своими глупыми чувствами, чтобы вечно оставаться таким же совершенным, идеальным, сильным, чтобы быть лучше меня. Или чтобы добиться ответной любви? Я вздрагиваю от этой мысли, словно от лёгкого электрического разряда. Кто знает?.. Мне противно думать об этом… Итак, вся моя жизнь замерла в середине непрерывного потока вопросов. Однако я начинаю получать ответы на некоторые из них. Сегодня утром я заметил шрамы на твоих запястьях, когда ты задумчиво поправлял свои напульсники. Одни из них старые и почти зажившие – только белые полоски, другие – свежие, даже слегка кровоточащие. Я смотрел, как завороженный. Теперь мне известно, что ты не собираешься совершать самоубийство: слишком сильный для этого, недостаточно безумный. Неужели ты всё же собираешься бороться… за меня? После всего?.. Ты ранишь себя, заглушаешь минутной болью все остальные чувства, более длительные, навязчивые, неотступные… Я ловлю себя на отвратительной мысли, что хотел бы хоть раз увидеть, как ты делаешь это. Я давно не ищу объяснений или оправданий своим чувствам или желаниям, я знаю, что почти умер изнутри, по крайней мере, настолько опустел, что просто нуждаюсь заполнить эту продуваемую холодными сквозняками, мёртвую бездну какими-нибудь сильными, острыми эмоциями. Даже негативными. Даже страхом, болью, отвращением, жалостью… О, как давно я не ощущал ни жалости, ни сострадания! А ведь раньше мог… Почему всё произошло так незаметно? Вдруг я смог бы остановить этот процесс омертвения, превращения моей души в голую пустыню? Или же это было неизбежно? Будто между нами, как в единой духовной системе, действует этот нелепый закон сохранения… Пока мои чувства иссякают, улетучиваются, ты просто не можешь справиться с переизбытком своих, не так ли? Страшно… Вернее, было бы страшно, однако во мне - только нервное возбуждение, лихорадочное стремление заполнять себя, волновать себя, получать свежие эмоции, знать, видеть… Да, я хочу видеть, как лезвие мягко входит в твою тонкую, гладкую кожу, оставляя за собой след - лишь алую ниточку, от которой через секунду отделяются густые капли твоей крови. Я хотел бы быть тем единственным, кроме тебя, человеком, кто смотрел бы, как льётся твоя кровь – твоя жизнь. Я хотел бы, чтобы ты доверил мне это сокровенное знание, ведь именно я – первопричина твоих переживаний, настолько болезненных, что ты заглушаешь их собственной физической мукой. Ты становишься слабее? Или это мне только кажется?.. Мысли путаются. Я теряюсь. Всё, что прежде имело какой-то смысл, потеряло его. Зачем я делаю это, почему? Не знаю… Я почти не помню первоначальной мотивации, поводов, которые толкали меня вперёд. Остаётся только безотчётное желание продолжать, утолять этот странный голод, необходимость впитывать душой твоё страдание. Моя жизнь замыкается на тебе, на стремлении увидеть тебя слабым… Что-то произошло со мной – ещё не знаю что. Как и не знаю, к чему это всё может меня привести… Хорошо одно – подобные мысли мучают меня слишком редко… Поток Мыслей 9: Сегодня я знаю, я уверен, что ни в коем случае не пропущу спектакля, а иначе я начинаю чувствовать себя проигравшим в собственной игре! Наступил вечер, и мне даже пришлось отказаться от запланированной встречи с Марисой, потому что уже некоторое время я следил за тобой и, кажется, научился понимать, когда приближается нужный момент. Так, ты не знаешь, что я дома. Для этого пришлось изобразить спешку, сборы, поиск ключей от автомобиля. Играя радостную суету, я проносился перед тобой, застывшим на диване в гостиной, одновременно наблюдая, какой эффект на тебя производит эта моя беготня. Наконец, я хлопнул дверью в холле, выждал несколько минут, тихо вернулся. Так и есть: гостиная опустела. И вот уже десять минут ты находишься в ванной комнате, оттуда не доносится ни единого звука. Только совершенно бесшумно прижав ухо к холодной глянцевой поверхности двери, я слышу твоё равномерное, тяжёлое дыхание. Чувствую, как нервно дрожат мои руки – от нетерпения, от странного, противоестественного беспокойства. Отступаю, несколько секунд глубоко вдыхаю переработанный кондиционером воздух коридора, успокаиваюсь. Обхватываю ладонью гладкую хромированную ручку двери, без стука, без предупреждения открываю. Твои карие глаза – это первое, что я вижу: они огромные на бледном, узком лице, затуманенные и не выражают почти ничего, только смутный оттенок удивления. - Что тебе нужно? – твой голос хриплый, равнодушный, в нем не звучит привычной для тебя теплоты, мягкости, вкрадчивости. Но я молчу, пропуская мимо ушей твой вопрос, и тебе, очевидно, ещё не скоро удастся получить ответ. Мой взгляд блуждает, стараясь охватить всё разом. Раковина залита кровью, твои руки тоже испачканы ею едва ли не до локтя, тёмные струйки непрерывно сочатся из старой, в который раз разрезанной раны и густыми рубиновыми каплями падают в водосток, словно рассыпавшиеся бусины из порванного ожерелья. В нос с тёплой волной влажного воздуха ванной ударяет кисло-сладкий, медный, одуряющий запах. Ты, прослеживая направление моего взгляда, медленно опускаешь глаза, смотришь на свою кровоточащую руку, постепенно понимая, что происходит, осознавая, что я – рядом. Я запираю за собой дверь, мы остаёмся вдвоём в тесной комнатке. Но ты почти не обращаешь на это внимания, ты совершенно безразличен. Неужели тебе всё равно, что я стал свидетелем твоей слабости? Или для тебя уже просто не имеет значения, что я подумаю о тебе? Неужели ты решил выйти из игры до того, как естественным путём придёт финал? Ты неспешно, неохотно открываешь кран. Шипящий поток воды разбавляет кровь до светло-рябиновой, быстро возвращая раковине её глупую белизну. Неловкими, неверными движениями ты крепко обматываешь запястье полотенцем, без единой эмоции на лице, без оттенка неудобства, видимо, настолько привыкнув к боли, что потерял её ощущение. Теперь ты тяжело вздыхаешь, вновь тускло обращаешься ко мне: - Ну что, увидел? Теперь уходи, - ты продолжаешь неподвижно сидеть на краю ванны и смотреть на меня так, словно смотришь сквозь мутное стекло – напряжённо, однако почти бессмысленно. Я отмечаю, что следы твоей драки, случившейся накануне нашего прошлого разговора, уже исчезли, только над бровью красуется едва заметный рубец, и на губе в месте, где она была рассечена, осталась красная полоска, заметная лишь на фоне почти бескровной, белой кожи лица. Ещё я замечаю, что внутри меня всё дрожит, мелко, навязчиво, холодно, как от страха, словно маленькие льдинки покалывают каждый нерв. Но я не намерен уходить. Я увидел твою кровь, увидел, как ты обезображиваешь себя, делаешь так, чтобы на твоей безупречной, прекрасной молочно-белой коже оставались уродливые шрамы. Мне это льстит. Я знаю, что проник в святая святых, что чувствовал твоими чувствами, но… Но я не испытываю радости. Почему, чёрт возьми, я не испытываю радости, когда ты страдаешь? Почему я вовсе не так представлял себе эту сцену? И почему ты такой отрешённый? С тех самых пор, как я узнал о природе твоих неестественных чувств, я ждал от тебя проявления каких-то эмоций, любых, самых разных, от ярости до безнадёжности, но ты холоден, ты закрыт для меня… Я осторожно сажусь рядом с тобой на краешек белой роскошной ванной, не отрывая взгляда от твоего лица, стараясь не обращать внимания, что белое махровое полотенце, обмотанное вокруг твоего запястья, медленно, неотвратимо окрашивается в насыщенный алый цвет. Моя голова начинает слегка кружиться от интенсивного опьяняющего запаха крови, а к горлу неожиданно резко подкатывает тошнота. Ты смотришь на меня уныло, со скукой. Ты ведь понимаешь, что я только лишь продолжаю играть, братишка? Наверное… Хотя, знаешь, я постепенно устаю от этого. Становится сложнее дурачить тебя, всё бессмысленнее… Моя ненависть как-то незаметно переросла в непрерывное раздражение, ты становишься навязчивой идеей, манией, но я никак не пойму, что же делать дальше, как быть? Я бережно отвожу от твоего лица жёсткие пряди залитых липким лаком волос, слегка дотрагиваюсь кончиками пальцев до нежной сливочной кожи твоей щеки, почти любуясь тобой, зачарованно следя за своими движениями… Я не могу бросить игру, не пройдя все туры до конца. Но ты отшатываешься, будто моё прикосновение ударяет тебя током или жжёт кислотой. Ты боишься меня? Или уже выучил истину о том, что все эти игры не приведут тебя ни к чему, кроме боли и очередного разочарования? А жаль… Ведь где-то в глубине души я надеялся, что ты мог бы снова довериться мне, оступиться – теперь, прямо сейчас. Да, я хотел этого. Для чего? Чтобы банально повторить ту же самую старую шутку? Пожалуй… Но ты не так уж наивен, братик. Тем более что ты знаешь меня слишком давно, слишком хорошо… Я беру твои руки в свои, игнорирую твой протестующий возглас, пытаясь отвлечься от мерзкого ощущения под своей ладонью полотенца, теплого от пропитавшей его крови. Мне интересно, чувствуешь ли ты боль, слабость, хоть что-нибудь? Твои глаза пустые, лицо бледно, губы совершенно белые, и только место шрама выделяется алой полоской. Я заставляю тебя встать вместе со мной, непрерывно глядя в твои почти стеклянные зрачки. Я не выношу этого выражения твоих густо обведённых чёрным карандашом глаз: ты смотришь сквозь меня, смотришь и не видишь. Оттого ли эта растерянность, что ты потерял много крови? Или же ты просто не хочешь смотреть на меня? Ты наконец-то начал ненавидеть меня так же, как я – тебя? Или даже сильнее? В любом случае, мне жизненно необходимо стереть это бесчувственное выражение с твоего лица. Прямо сейчас! Мне почти дурно, мысли путаются и стираются. Я отпускаю твои мягкие, безвольные руки, кладу ладонь на твой лоб. Он прохладный и слегка влажный, но ещё приятный на ощупь. Ты всё же сдаёшься, закрываешь глаза, совершенно усталый, измученный, словно вместе с кровью вытекла часть твоих жизненных сил. Несмотря на твою молодость, юность семнадцати лет, в эту секунду ты кажешься мне безумно старым. Когда ты снова находишь в себе силы поднять отяжелевшие веки, когда смотришь на меня, в твоих глазах безнадёжность: - Зачем ты продолжаешь мучить меня? Тебе ещё мало всего этого? – твои губы шевелятся почти беззвучно, совершенно сухие, и твой шёпот – только дуновение воздуха, похожее на шорох осенних листьев под ногами. Твой тон заставляет меня зябко поёжиться, во мне вздымается неприятное чувство, до боли напоминающее страх, кажется, моё тело покрывается холодной испариной. Как прекратить – наконец – всё это?! Как ты успел за такой короткий срок из ничего не значащего для меня ничтожества превратиться в центр всей моей жизни? Как?! Я ненавижу тебя, слышишь, ненавижу! - Пошёл к чёрту! – мои мучения рвутся наружу с этим криком, я с силой отталкиваю тебя в сторону, впадая в какое-то исступление. Ты не сопротивляешься, впрочем, как и всегда. Вдруг раздаётся звон, хруст разбитого стекла, и это немного отрезвляет меня. Я понимаю, что толкнул тебя к стене, ты сильно ударился затылком о зеркало, висящее на ней. Я замираю в испуге, но ты, кажется, разучился испытывать боль – только недоумённо, с искренним удивлением смотришь то на меня, то на разбитое зеркало за плечом. На его стеклянной поверхности сеточка трещин, похожая на паутинку, и лишь острые края, торчащие, как маленькие зубки хищника, окрашены красным. Ужасно, бесконечно долго, как в замедленной перемотке киноплёнки, ты касаешься своего затылка, затем смотришь на кончики своих тонких белых пальцев, увенчанных бурыми каплями крови, похожими на малиновое варенье. Мне становится совсем дурно. Как тошнотворно… Слишком много крови за один только вечер, слишком много боли. - Плохая примета… Разбитые зеркала, - улыбаешься ты. Что-то вдруг изменилось. В позе, в твоём внезапно ожившем взгляде, где читается какая-то новая эмоция, новое понимание. И ещё это твоя мертвенно-бледная, жуткая улыбка на бескровных губах. Сумасшедший! Боже, как тесно!.. Я с грохотом распахиваю дверь ванной, выбегаю наружу, жадно хватая ртом воздух. Боюсь, что меня сейчас стошнит. Бегом по коридору мимо наших комнат, цепляюсь за угол, скорее, ещё скорее, вниз по лестнице, мимо напуганной матери, через холл – быстрее на улицу. Я бегу всё дальше от тебя, словно от погони, но мне кажется, что вся моя одежда, даже моя кожа пропахла твоей кровью: её приторно-сладкий, металлический запах преследует меня. Шлёпаю по ледяным лужам, вода заливается в кроссовки, но мне всё равно. Лишь бы смыть этот запах, лишь бы избавиться от него… Ради этого я готов хоть сорвать с себя собственную кожу, если она действительно навсегда пропиталась им… Уже в конце посёлка, в самом низу улицы, на перекрёстке, где всегда останавливается городской автобус, я перехожу на шаг, чтобы перевести дух. Безлюдно, и я радуюсь этому как никогда. Лёгкие горят, в грудной клетке – пульсирующая боль, перед глазами плывут тёмные круги. Если бы я умел, я бы, возможно, плакал. Тебе, например, дана эта способность, и здесь ещё один повод завидовать… Кто ты такой, в конце концов? Что ты делаешь со мной? Кто из нас и кому причиняет страдания? Я уже ничего не понимаю, я сам загнал себя в ловушку, сам развязал эту игру… Я запутался… И больше не хочу… этого… Холодный осенний ветер, смешанный с колючей моросью, постепенно помогает мне остыть. Я вспоминаю, что одет только в бесформенные, но от этого вовсе не тёплые штаны и в лёгкую футболку. Вода хлюпает в обуви, становится очень холодно, дреды намокают и тяжелеют. Тошнота отступает, возвращается утерянная на время способность думать относительно спокойно. Поворачиваю, пока не простудился, неторопливо шагаю по тротуару, минуя лужи, в сторону дома. Ветер словно выдувает из головы лишние мысли. И это хорошо: я не хочу думать о тебе, о том, как быть дальше. Я просто ненавижу тебя так сильно, что от одного воспоминания о недавнем мои внутренности завязываются в болезненный узел, мне становится страшно. Даже слишком страшно. Я помню твою последнюю полубезумную улыбку. Что же, если ты попытаешься казаться спокойным, я, пожалуй, тоже воспользуюсь твоей мудрой тактикой. Лишь бы прекратить это. Любым доступным мне способом. Вернувшись домой, я - как могу тихо - чтобы никого не потревожить, не застать, надеваю куртку, беру с полки ключи от автомобиля и уже по пути в гараж набираю номер Марисы. Знаю, она будет рада. А ты… ты не испортишь мне жизнь, я не позволю. Завтра суббота, выходной, и эту ночь я проведу вне дома, подальше от отвратительных переживаний последнего часа. Подальше от тебя. Осталось только сочинить подходящую отговорку для матери… Поток Мыслей 10: Я возвращаюсь только утром. В автомобиле тепло, потрескивает радио, не поймавшее ни одной волны, о ветровое стекло размазываются редкие крупные капли дождевой воды. Никакой подходящей отговорки так в мою утомлённую голову и не приходит. Не знаю, что именно я скажу матери по поводу своего ночного отсутствия, однако… будь что будет! Почему-то сейчас это всё мне удивительно безразлично. В душе пустота, в мыслях сквозняк, тело приятно расслаблено. Хочется лечь, дождливая погода только благоприятствует сонному, спокойному настроению. Наконец, я въезжаю в наш посёлок. Шины шуршат по асфальту, из-под колёс во все стороны разбрызгиваются лужи. Я действительно не хочу домой, стараясь отвлечься, мои мысли возвращаются к Марисе. Мариса замечательная девушка, чувствительная, добрая, не стерва, но и не синий чулок. Нам было хорошо вдвоём, но… но мне придётся как можно скорее порвать с ней. Лучше бы сделать это постепенно, чтобы сохранить дружеские отношения. Только не знаю, как получится на самом деле… У Марисы красивые, глубокие карие глаза и от природы иссиня-черные прямые волосы, которые она носит распущенными. Её руки очень нежные, тонкие и мягкие, но, чёрт возьми, когти острые, как у дикой кошки. Должно быть, царапины на моей спине заживут ещё не скоро, спустя много времени после того, как мы расстанемся. Но я никак не могу больше встречаться с нею. Вчера вечером… она открыла дверь, улыбнулась сладко, немного застенчиво, склонила голову чуть в сторону, спросила, почему я так поздно, почему не предупредил заранее, пригласила войти, объяснила, что родители уехали на неделю в столицу, позвала в комнату… Всё шло словно само по себе, по накатанной колее: скучно, но в меру пресно, чтобы не приелось с первых мгновений, привычно, однако одновременно всё-таки немного иначе, чем с другими. И вроде бы неплохо, но… когда мы остались наедине друг с другом, Мариса слишком напоминала мне о ком-то ещё. Держа её руку, глядя в её глаза, улыбаясь ей, целуя её, я не мог прекратить сравнивать, думать не о ней… О тебе… Я не мог сосредоточиться, не мог отдаться самому процессу - полностью, без остатка. Когда я окунался лицом в её пушистые, пахнущие дорогими духами локоны, я размышлял, каковы твои волосы, если касаться их так же. Я не мог отделаться от отвратительной мысли, что твои крашенные чёрным лаком ногти впивались бы в мою кожу точно так же, если не глубже. И когда я целовал Марису, я думал, что, должно быть, именно этого ты хотел бы от меня. Хотел быть на месте моих девушек. Эти мысли лишали меня всего удовольствия. Она спрашивала, всё ли в порядке, всё ли делает правильно… А я нервничал, раздражался… Необычайное сходство Марисы с тобой просто убивает меня, я хочу отделаться от этого навязчивого, ужасного сравнения, но никак не могу. Кто-нибудь, посоветуйте, как пропылесосить содержимое собственной, а заодно и твоей головы?! Иначе я скоро окончательно замучаю себя этими отвратительными мыслями… Оставляю машину в гараже, неторопливо поднимаюсь на крыльцо, открываю своим ключом дверь. Первое, что бросается мне в глаза – записка перед зеркалом. Что же, к счастью, мне не придётся объясняться с родителями: они, оказывается, ещё вчера вечером уехали к своим друзьям на все выходные. С другой стороны, мы остались вдвоём в пустом доме. Раньше я был бы рад такому стечению обстоятельств, но не теперь. Ты, знаю, как обычно никуда не уйдёшь, будешь сидеть в гостиной, словно пустил там корни, а мне придётся два дня скитаться по квартирам и домам друзей, лишь бы не видеться с тобой. Вешаю куртку возле двери, кладу записку на место. Сейчас-то я не должен бежать. Рано или поздно мы столкнёмся после вчерашнего: в конце концов, мы по-прежнему живём в одном доме. И поскольку встреча всё равно неизбежна, пусть лучше всё самое неприятное случится пораньше, не стоит тянуть. Я прислушиваюсь. Из кухни доносится шипение чайника, негромкая музыка. Потому я иду туда. И действительно, ты сидишь за кухонным столом, неспешно пережёвываешь свой подрумяненный тост, густо обмазанный шоколадным маслом, и шумно запиваешь вонючим зелёным чаем. Твои запястья надёжно скрыты напульсниками, веки только слегка тронуты карандашом. В общем, ты выглядишь умиротворённым, и это не изменяется, даже когда ты замечаешь меня – только приветливо киваешь, продолжая завтракать. У тебя на щеках лёгкий румянец от тёплого чая, к моему облегчению, ты уже не напоминаешь ту бледную, почти бесплотную тень, которой был вчера. Я сажусь напротив нерешительно, почти робко, будто на минуту мы поменялись ролями. Но нет, я не допущу этого всерьез, в реальности. Ты снова спокойно, тепло улыбаешься мне, пододвигаешь чашку с ещё горячим, дымящимся кофе и поджаристый тост. Всё именно так, как я люблю. Терпкий запах заглушает вонь от твоего мерзкого зелёного чая, приятно щекочет ноздри, но я не могу понять, что на тебя нашло. В ответ на мой удивлённо-испуганный взгляд ты только криво усмехаешься и говоришь почти весело: - Не беспокойся, я вовсе не собираюсь тебя отравить, Том! Просто подумал, что твоя малолетняя девушка навряд ли покормит тебя утром, прежде чем указать на дверь. Я не прав? – ты щуришься забавно. Если честно, я почти забыл, как мило у тебя это получается. Как я и предположил, ты решил притворяться, будто ничего не случилось, будто не было этих двух, нет, почти уже трёх лет отчуждения и открытой ненависти с моей стороны? Что же, по совести именно я виноват перед тобой. Если ты сам предлагаешь такой выход, я готов попробовать склеить давно разбитое стекло. Хотя бы попробовать сделать это. Мне уже слишком надоели эти глупые, бессмысленные игры… Я соглашаюсь. Благодарю тебя кивком, пододвигаю к себе завтрак. Всё действительно очень вкусно, однако мне вовсе не хочется есть. Совсем нет аппетита. Я изредка поглядываю на тебя из уголка глаз. На твоих губах играет рассеянная улыбка, ты спокоен – ни признака нервозности, тревоги, зажатости, которые неизменно находили на тебя в моём присутствии ещё вчера. Что так изменилось? Что такого я вчера сделал, чтобы так успокоить тебя? Ты тронулся рассудком или… или ты просто понял всё обо мне, смирился и… ты снова оказался сильнее? Лучше меня? Ты умеешь прощать, не так ли? И демонстрируешь, что я – не умею?.. Что же, я уже понял, что искать ответы бессмысленно, потому просто пытаюсь наслаждаться неожиданным покоем. Несколько минут проходят в тишине, внезапно я замечаю, что ты становишься серьёзнее, твоя задумчивая улыбочка колеблется, на мгновение наморщиваешь лоб, а потом обращаешься ко мне: - Послушай, Том… Я не дурак, я всё наконец-то понимаю. Ты ненавидишь меня, это ясный факт. Не стоит больше доказывать этого, вчера было вполне достаточно, - ты улыбаешься чуть застенчиво, почти виновато, слегка касаясь затылка. Отнимаешь пальцы от головы, кратко, печально смеёшься. Я совсем перестаю понимать тебя. Что же ты чувствуешь? Но ты тем временем продолжаешь свою речь: - Я понимаю всё, скажи мне только одно – за что? Почему ты так поступаешь со мной? Нет, не так… - ты обрываешь себя на полуслове, задумываешься ненадолго. – Я о другом. Ещё до того, как тебе случилось прочитать мой глупый дневник… Кстати, я не виню тебя за это. Возможно, моё любопытство тоже взяло бы верх… Но раньше, до этого, пока ты ничего не знал и, я уверен, не догадывался, почему же, Том?.. Ты замолкаешь, глядя на меня блестящими, умоляющими глазами. Я замираю в растерянности. Что я могу ответить? Мысли кружатся в голове в каком-то бешеном хороводе, смешанные с воспоминаниями. Сказать ли, что я ненавижу, потому что завидую тебе? Или… За то, что ты настолько совершенен? Ты сильный, в тебе в избытке всего того, чего недостаёт мне? За то, что ты лучше меня, но никогда действительности не стремился показать своё превосходство надо мной? Ненавижу ли я тебя за то, что ты никогда не давал мне повода ненавидеть? Или за то, что когда-то ты был нужен мне как никто другой, потому что я сам верил, что нужен тебе?.. Так что же я должен сказать? Ты смотришь выжидательно, тонкие пальцы сплетены в замок под твоим подбородком – ты отставил чашку далеко и полностью сосредоточил на мне своё внимание. Мне не уйти от ответа. Но я не могу сказать тебе ничего из того, что приходит на ум. Почему, действительно, я мучаю тебя, почему? Хочу ли я сломить тебя и доказать, что я – сильнее и лучше, что ты вовсе не совершенен? Хочу ли я уничтожить более удачную версию самого себя, свой антипод, своё второе я – или во мне просто говорит застарелая, нарвавшая обида?.. А, может, я пытаюсь доказать самому себе, что ты мне не нужен? Наконец, я улыбаюсь тебе, готовый отвечать. Но ты не спешишь возвратить мне улыбку, ты смертельно серьёзен, сомневаясь в моей искренности. Хмуришься: - Просто скажи правду, Том, - шепчешь ты, и я решаюсь ответить. - Билли… Если ты хочешь знать… - я набираю больше воздуха в грудь, я хочу сказать это скорее, на одном дыхании. – Мне… просто мне нравится так поступать. Я люблю видеть твою боль, мне доставляет удовольствие смотреть, как ты мучаешься, - прямо сейчас я наблюдаю, как твоё прекрасное, недавно совершенно спокойное лицо на минуту искажается спазмом неприязни, но продолжаю говорить, чувствую, что должен высказать всё до конца. – Билл, ты мне отвратителен, просто помни это, и тогда больше не возникнет вопросов. А то, что случилось вчера… Знаешь, мне вовсе не жаль… - я собираюсь с силами и добавляю: - Более того, это было довольно приятно… Всё наконец-то сказано. Я замолкаю, опустив голову. Нет, я не испытываю стыда за то, что говорил. Просто… я не знаю… ничего… Пусто. Ты медлишь, но затем поднимаешься из-за стола, чуть побледневший, однако невозмутимо спокойный: - Какой извращенец, - бросаешь ты кратко, без укора, без злости, без эмоций – просто говоришь и уходишь из кухни. А я остаюсь сидеть неподвижно перед чашкой остывшего кофе и думать о том, что же всё-таки я сказал. Действительно ли я подразумеваю это? Где же правда? В моих словах? В моих мыслях? Или где-то ещё? Почему мне неожиданно обидно, грустно, что ты ушёл, несмотря на то, что я сам всё сделал ради этого и… верно ли я так ненавижу тебя, как привык думать?.. Я роняю голову на руки, некоторое время просто сосредотачиваюсь на тихой медленной музыке, льющейся из колонок. Я вспоминаю, как хорошо только что было просто завтракать вдвоём - тихо, мирно, как одна семья. Но этого, видно, больше не будет, не может быть. По одну сторону этой стены, выстроенной нашими общими усилиями, ты со своими нелепыми чувствами, по другую – я. Крепко стискиваю ладонями виски. Голова начинает раскалываться от боли, вызванной неприятными размышлениями, а ведь это ещё только утро, начало отвратительного дня. Я вообще не хочу больше думать, нуждаясь в том, чтобы хоть как-то занять себя. Потому я достаю мобильник и набираю Марисе краткое sms: "Всё кончено. Не звони". Отправляю, удаляю её номер из списка контактов. Теперь вздыхаю, но облегчения не чувствую. Не так я хотел закончить отношения с этой девушкой. Всё-таки она была особенной, кажется, любила меня, к тому же она была девственницей… Ощущаю себя довольно паршиво. Но что я могу поделать с этим, как я могу заботиться о ком-то ещё, если у меня не получается разобраться даже в том, что твориться в моей собственной жизни?..

Поток Мыслей 11: Проходит время, осень продолжается, затянувшись на неопределённый срок, как и наше молчаливое противостояние. Твои напульсники сменились тонкими браслетами-ниточками, которые вовсе не скрывают твоих уже полностью затянувшихся шрамов. Кажется, ты почти щеголяешь этими белыми полосками на коже гибких тонких запястий. Мне, впрочем, всё равно - делай, как считаешь нужным. Это не про меня по всей школе говорят, как о самоубийце-неудачнике… Ты не изменил себе: каждое утро выходишь из ванной комнаты накрашенный, свежий, с совершенно безумной причёской, которая, тем не менее, кажется безупречной. Изменилось только одно: ты улыбаешься, пытаясь выглядеть довольным и беззаботным. Смеёшься, хихикаешь, читая газеты, жуёшь жвачку, сидя рядом на переднем сидении, и нагло выдуваешь пузыри. Они лопаются с хлопками, от которых я вздрагиваю, но тебе всё равно. Ты притворяешься, что тебе на всё плевать, что ты вполне счастлив. Или это действительно так? Даже после всего того, что я наговорил… Создаётся впечатление, что тебе действительно безразлично… Постепенно, шаг за шагом ты налаживаешь отношения с матерью. Знаю, она всегда мечтала иметь детей, с которыми она могла бы часами беседовать, передавать им соседские сплетни, шататься вместе по магазинам, готовить что-нибудь вкусненькое для отчима. Думаю, ей не хватало дочери, ну а ты постепенно начал занимать это место. Теперь вы часто говорите наедине, перешёптываетесь и смеётесь, замолкаете, когда я вхожу, у вас появились свои секреты. Ты переступил свою безумную гордость, пошёл на то, чтобы в чём-то подчиниться матери, лишь бы досадить мне. Раньше я был любимым, чуть ли не единственным сыном. Но теперь мать уже не говорит, что я лучше, она перестала ежеминутно сетовать, что ты не похож на меня. Мне обидно. Ты поступился малым, но снова занял моё место – незаметно, постепенно вытеснил меня - ты со своей извиняющейся мягкой улыбкой, с удивительно нежным блеском тёмно-ореховых глаз. Ты оказываешься более сильным и стойким, более жизнеспособным, чем я, приспосабливаешься, снова и снова ненавязчиво, незаметно доказывая мне это. Или я слишком много внимания уделяю твоим поступкам? Может, ты вовсе не стремишься наказать меня, победить, заменить меня? Может, тебе просто больше некому жаловаться, кроме матери, может… нет, ведь ты не мог рассказать ей всё, не так ли?.. Не хочу верить в это, только не в это… По дороге в школу в автомобиле ты теперь частенько болтаешь со мной о всяких незначительных мелочах, о пустяках, будто ничего не произошло, будто ты провёл под прошлым жирную черту и решил всё начать заново, без той твоей неуловимой, но явной зависимости от меня, моего настроения, мнений, слов. Казалось бы, это к лучшему, всё должно бы быть хорошо, но я… теперь я чувствую смутную горечь. Между нами всё ещё холодное отчуждение, невидимая стена непонимания, застарелых обид. Эта видимость благополучия эфемерна, она никого не может обмануть, только не меня, не тебя… Это временное двустороннее перемирие вовсе не означает, что мы снова стали братьями, стали ближе – нет. Кажется, наши родственные отношения разрушились окончательно и бесповоротно, чего даже время не изменит… Не уверен, что это холодное равнодушие, разбавленное наигранными сценами дружелюбности, когда-нибудь исчезнет. Мне скучно, я испытываю непонятное разочарование. Продолжать мучить тебя, когда ты такой, просто невозможно. Ты не позволяешь мне этого своим независимым поведением, своей напускной, как мне кажется, фальшивой жизнерадостностью. Ты слишком сильный, и я вроде бы постепенно смиряюсь с этим… Однако в школе ты всё ещё прежний, ничего не изменилось. Я вижу, как ты прячешься от людей, как ты молчаливо и неизменно одиноко ковыряешься вилкой в своей тарелке где-нибудь в укромном уголке столовой на большом перерыве. Нет, я вовсе не слежу за тобой. Только не понимаю, как ты мог так поменяться по отношению ко мне – и остаться прежним изгоем здесь… Не понимаю тебя, но всё же по какой-то не известной мне причине хочу снова понять. - Эй, Том! – резкий приветственный возглас Ларса обрывает размеренный ход моих мыслей. Парень шлёпается рядом на стул, с грохотом водружая свой поднос чуть ли не перед моим носом. Всегда поражался его наглости. Так и не знаю, это игра на публику или врождённое отсутствие такта. Так или иначе, эта стратегия принесла свои плоды. Ларс успел за несколько лет с момента перевода в нашу частную школу сколотить довольно крупную компанию, больше похожую на банду отморозков. В любом случае, дружба с ним не раз оказывалась мне полезной. – Здорово, дружище! – закончил своё приветствие Ларс звонким хлопком по моей спине. Чуть не подавившись кофе, я вяло отзываюсь: - Хай! – поднимаю ладонь в знак узнавания, продолжая смотреть в твою сторону. Ларс, кажется, перехватывает мой взгляд, поскольку снова бесцеремонно толкает меня локтем в левый бок, прямо под рёбра: - Я как раз собирался поговорить с тобой о твоей сестрёнке - Билли… - Ну? – всё ещё без видимого интереса проговариваю я. Мы с Ларсом около года учились вместе, потому он прекрасно осведомлён относительно моей неприязни к тебе. Он знает, и потому мне всё же любопытно, о чём он хочет поговорить. Но я вынужден скрывать этот интерес, потому продолжаю неторопливо отхлёбывать свой кофе, почти игнорируя недовольное сопение Ларса. - Брось, я знаю, у тебя зуб на Билли, - наконец выговаривает он, растягивая слова. – И у нас, кстати, тоже… А как же, я и забыл, что теперь вы учитесь вместе. Интересно, чем мой тихий, спокойный, застенчивый братишка мог так досадить самой отвязной компании в школе? - И что? – невнятно бормочу я, всё ещё играя полное равнодушие. - А ты знаешь, какие дела? – срывается на крик возмущённый мои хладнокровием Ларс. – Твой Билли… - И вовсе он не мой, - вставляю я свою краткую реплику. - Ладненько, пусть не твой, но он всё равно уродец и выскочка, но всё бы ничего, если бы моя сестра… Если бы она не помешалась на этом… этом… - Ларс сердито ударяет кулаком по столу, чашки жалобно звенят, на нас начинают любопытно посматривать, и он начинает говорить тише. – Она твердит, что Билли и умный, и красавец, и такой добрый, и то, и сё… С ума по нему сходит, сохнет девчонка. А он… он просто предложил дружить. Прикинь? Я снова едва не давлюсь своим многострадальным обедом, но стараюсь делать незаинтересованную мину. Шустрый ты, однако… И когда успел, сидя-то постоянно дома? Через интернет, что ли? Смешно… - И что же из этого? – тускло спрашиваю я, Ларс сразу делает серьёзное лицо, будто готовит заговор. Так и есть: - У нас к тебе дело. Мы с ребятами уже пытались выбить дурь из этого странного пацана, но что-то наша воспитательная работа мало подействовала. Выродок!.. Теперь его одного даже не удаётся поймать, ты всё время, каждый божий день забираешь его на тачке! Я, конечно, понимаю, мать, разборки, но всё-таки… Верно, я каждый вечер теперь забираю тебя домой, ты больше не против моей помощи. Так уж повелось, тем более, этого вдруг потребовала мама, когда вы стали настолько близки. Должно быть, она уже давно знает о том, что мне становится известно только сейчас. Помню, как долго мне пришлось объяснять товарищам о причинах моих новых ежедневных обязанностей по твоей транспортировке… Теперь, однако, и я начинаю догадываться о источниках твоих побоев. Что же, любопытно, чего именно Ларс хочет от меня. - Ну вот что, приятель, слушай сюда. Я знаю, ты тоже недолюбливаешь Билли. У нас деловое предложение к тебе. Не подбирай его завтра из школы. А мы уж позаботимся об остальном. Пацанчик превратится в котлетку. Жив будет, но кое-что в жизни явно уяснит. На сей раз уж наверняка… - Ларс на секунду замолкает задумчиво, потом его широкое, всё в веснушках лицо озаряется радостной улыбкой: - А хочешь – поучаствуй сам! Ну, дело? Ларс смотрит на меня прищурившись. Кажется, ему и в голову не приходит, что я по каким-то своим причинам могу отказаться от этого так называемого "дела". Хотя… он прав. Волна возмущения, вызванная нежданным предложением Ларса, быстро схлынула, улеглась, а на место её накатила горечь, неприязнь к тебе… Я должен помнить, что ненавижу тебя. Я должен согласиться. Ведь ты пытаешься навязать мне свои правила игры, и за это тебе стоит понести заслуженное наказание. - Дело, - улыбаюсь я и крепко пожимаю протянутую Ларсом руку. - Ну, тогда бывай, приятель! – кивает удовлетворённо он, поднимаясь со стула и забирая как-то незаметно опустевший поднос. Через несколько минут я наблюдаю, как твои тарелки летят на землю от одного ловкого, мощного толчка, раздаётся звон разбитого стекла, оглушительный смех. Ты поспешно начинаешь собирать осколки, бормоча никому не нужные извинения. Ларс, толкнувший тебя, стоит неподалёку, скалится, наблюдая со стороны за очередным твоим позором. Я морщусь неприязненно, скрывая лицо за стаканом с не допитым до половины кофе. Как всё это противно мне! Хочу скорее выйти на улицу, очутиться подальше отсюда, избавиться от душного, пропитанного запахом пищи воздуха столовой. Хочу закурить. Мне почему-то тревожно и тоскливо. Надеюсь, завтрашний день поможет мне что-нибудь понять, наконец-то разобраться в своих мыслях… Поток Мыслей 12 (осторожно, жесть!): Ты оглядываешься, смотришь вокруг себя мрачно и одновременно понимающе. Да, теперь я знаю, что не в первый раз это случается с тобой. Окружённый плотным кольцом знакомых и не очень знакомых пацанов, о чём ты думаешь? Тебе страшно? Или ты уже привык? Что означает выражение отрешённости на твоём лице? Может, безысходность?.. Или абсолютное безразличие? Когда я подхожу ближе, на мгновение твой взгляд загорается надеждой, но тут же к тебе приходит понимание, почему я здесь, за углом школы, в тусклом свете мигающего фонаря, почему я приближаюсь так неторопливо, спрятав руки в карманы своих безразмерно широких брюк. И… ты боишься меня? Верно… Ты не веришь мне, правда? Разумное решение… Опускаешь глаза, не хочешь смотреть на меня. С твоих губ слетает чуть слышный вздох. О, эта твоя покорность!.. - Я ненавижу тебя! – с этим возгласом я прорываюсь через оцепление, наотмашь ударяю тебя по лицу. На твоей щеке расплывается красное пятно, но ты не отступаешь, даже не пытаешься защищаться. Это вызывает во мне бешенство. Под гогот и смех собравшейся банды я снова бью тебя – раз за разом, изо всех сил. Я почти кричу, но ты только принимаешь удары, только пошатываешься под их ничем не сдерживаемой мощью. Из разбитого носа двумя тонкими тёмно-вишнёвыми струйками бежит кровь, моя ладонь, испачканная ею, пылает, словно от выплеснутой на кожу щёлочи. Твои глаза - колючие и сухие, мои же горят и щиплют, будто в них насыпался песок. Я бью тебя кулаком в грудь. Раз, другой – наконец по твоим щекам потекли слёзы, ты хватаешь ртом воздух, задыхаясь от боли, но не можешь сделать ни одного вдоха. Я останавливаюсь на секунду. Я почти физически ощущаю твою боль, твоё отчаяние. Твой страх, мой страх, страдание – всё смешивается вместе в один шипящий, дурманящий коктейль, который с мощными толчками крови распространяется по всем моим сосудам. Ты медленно оседаешь на землю, падаешь передо мной на колени – совершенно беззащитный, хрупкий, того и гляди рассыплешься в стеклянную пыль – лицо опущено к земле, скрыто спутанными чёрными волосами, руки, опирающиеся о грязный асфальт, дрожат. Во мне бурлит ярость – тёмная, густая, осязаемая. Она заполняет меня до краёв, и я больше не чувствую той пустоты. Ты с трудом поднимаешь голову, взгляд медленно сосредотачивается на мне, однако моё лицо прячется тени, а в твоих тёплых влажных глазах, отражающих свет фонаря, я могу читать снова – надежду, снова – отчаяние. - Том… - сдавленно шепчешь ты, сдавленно шепчешь ты, чуть подаваясь вперёд и протягивая ко мне руку. Твоё лицо измазано кровью и слезами, рука тонкая, белая, дрожащая… Кольцо вокруг нас становится шире, все расступаются, ведомые каким-то внутренним чувством. Даже им как-то не по себе. А мне – отвратительно, мерзко созерцать твою слабость, видеть тебя таким жалким, беспомощным, понимать, что я, именно я способен причинить тебе больше всего боли, но всё же именно ко мне ты обращаешься с этой своей просьбой – нет, уже мольбой! – о спасении, милосердии, пощаде. Неужели ты наконец-то просишь жалости?.. Момент затянулся, твоя рука дрогнула и начинает бессильно опускаться. Со злобой, бешено кипящей во мне, я отталкиваю тебя так, что ты падаешь на асфальт, на спину. Ярость захлёстывает меня, мир вокруг словно бы стирается, улетает в никуда: остаёмся ты и я, одни среди пустой осенней серости, чужие лица растворяются, звуки вдруг сменяются тишиной, пронзаемой лишь частыми глухими ударами моего сердца. Остаётся только моя злость, остаёшься только ты – её главная причина. Я продолжаю бить тебя – ногами, в живот, в грудь, в лицо. Ты судорожно корчишься на холодном шершавом асфальте, почти беззвучно, захлёбываясь своей болью. Но каждую секунду – новый удар: я вкладываю в них всю свою силу, втрое возросшую от питающей её ненависти, всю ярость, всё страдание. Твои стоны всё тише, наконец, они умолкают. Мои глаза заливает горячий пот, дыхание хрипло вырывается из горла, в ушах – только отчаянное биение сердца: бух, бух, бух… Удар, удар, ещё удар – я ослеплён и оглушён, продолжаю молотить ботинками твоё обмякшее тело, безвольное, как если бы лишённое костей. Ты похож на тряпичную куклу, набитую ветошью – такой же податливый под ударами, вязкий, как тесто… Такой же жалкий… Ты лежишь лицом вниз на земле, сотрясаясь под моими ударами, но краешком сознания, который всё ещё продолжает функционировать, я понимаю, что не чувствую в тубу жизни. Наступаю на неестественно вывернутую, всю в ссадинах и синяках руку. Кисть сухо хрустит под тяжёлой подошвой, и этот резкий звук снова возвращает меня к реальности. Никого вокруг – испугались, трусы, сбежали… Тишина. Нервное мерцание фонаря. Ещё один удар, по инерции, но он уже не приносит облегчения, наоборот, только боль. Кажется, вся моя душа, если она вообще была, вытекла в этом приступе безотчётной, всепоглощающей ярости, я совершенно пуст изнутри, будто я не существую, будто я умер. Кровь очистилась от тёмного яда злости, всё само по себе иссякло, улетучилось. Я остался один. Падаю на колени рядом с тобой, слёзы наконец-то находят дорогу к глазам, слёзы, о которых я давно забыл, источник которых, я верил, навсегда высох во мне. Я тормошу тебя за плечо, сначала осторожно, почти бережно, потом изо всех сил – отчаянно, со всё возрастающим страхом. - Билл! – я зову тебя, но ты неподвижен. Это не шутка, не розыгрыш. Я осознаю, что твоё плечо какое-то странное на ощупь, руки странно, неестественно вывернуты, на раздавленной кисти расплылся сине-бурый кровоподтёк. Слёзы вымочили мои щёки, дыхание в горле рефлекторно перехватывает, каждый вдох, выдох – усилие через страх, через панику – болезненное, острое чувство в груди. Собравшись, я осторожно переворачиваю тебя к себе. Узкое бледное лицо, грязь, смешанная с кровью, застывшие остекленевшие глаза, незнакомые, прозрачные, остановившиеся на мне и… ужасающая, мягкая, извиняющаяся улыбка на разбитых мёртвых губах… - Билли! – этот вопль почти разрывает мои лёгкие. Я внезапно чувствую боль глубже, острее, мучительнее, чем минуту назад – ярость. Я сделал это… Рыдания заставляют меня едва ли не согнуться пополам. Я… я сам… убил тебя?! Я не понимаю, как так вышло, почему? Я плачу громко, как не плакал с раннего детства, я кричу – уже не твоё имя – просто кричу, пока голос не срывается на хрип. Твоё мертвое безвольное тело, ещё тёплое, какое-то слишком тяжёлое, бездыханное, покоящееся на моих руках – вот лучшее подтверждения того, во что я превратился… Не просто в убийцу – хуже. Я не могу найти нужных слов для описания этого состояния. снова и снова в своей памяти я вижу твою ладонь, протянутую ко мне, слышу мольбу, надежду в твоём голосе, в последний раз произнесшем моё имя. И как я поступил взамен? Не просто обманул, предал – нет, я уничтожил тебя, но мне не стало легче. Я не сломил тебя морально, как собирался, но убил – просто умертвил твою оболочку, которая ничего не значит. Я забрал твою жизнь… мою… нашу… - Не-е-е-ет!!! – мой жалкий, надорванный крик уносится в пустоту чёрного беззвёздного неба, но никто не слышит, мы одни. Нет, не так. Я один. Твоя теплота ускользает сквозь мои пальцы, её не привязать, не сохранить в теле, оставшемся без души. Она уходит, но улыбка на лице застыла намертво. Какая же ирония! И теперь, когда я прогнал твою душу, текучую, как вода, поддающуюся на воздействие, гибкую, но такую сильную, выносливую, твою бессмертную душу – теперь ты смеёшься надо мной и будешь смеяться вечно. Ты победил… Убивая тебя, я только разрушил свою собственную душу, умертвил её жизненно важную часть… Щелчок, внезапная вспышка яркого света. Я вздрагиваю, подскакиваю на своей постели. Часы на тумбочке возле моей постели показывают совсем раннее время – ночь, 3:48. Перевожу взгляд к двери. В проёме ты неловко переминаешься с ноги на ногу, рука лежит на выключателе. - Ты… ты довольно громко кричал. Что-то случилось? - Меня сейчас стошнит, - шепчу я, вытирая мокрые глаза и щёки, внутренности действительно жаждут вывернуться наизнанку. Чувствую, что краснею – не хочу, чтобы ты видел мои слёзы, но уже слишком поздно, лицо влажное, даже моя подушка пропиталась ими едва ли не насквозь. Прятаться бесполезно, но ты умело делаешь вид, что ничего не замечаешь – щуришься на яркий свет, прикрывая глаза другой рукой. Я благодарен тебе за это проявление такта. - Извини, что разбудил, - робко улыбаешься ты. - Да нет, спасибо, - я теперь честен с тобой, и благодарность моя вполне искренняя. Т даже представить себе не можешь, насколько хорошо мне было проснуться, насколько радостно слышать твой голос, видеть тебя живым, улыбающимся не мёртвой, бесчувственной улыбкой, а такой, к какой я так привык – заботливой, нежной, застенчивой. - Не за что. Доброй ночи, - ты гасишь свет и выходишь, неслышно притворяя за собой дверь. В темноте, в одиночестве, под шум дождя за окном, неприятные мысли снова приходят мучить меня. Почему я видел такой отвратительный сон? Ясно, из-за договора с Ларсом. Но правда ли я мог убить тебя - в жизни?.. От одной этой мысли по моему телу бежит холодная дрожь, зубы начинают мелко стучать, по коже ползут противные мурашки. Потому что правдивый ответ – да. Да, до этой самой ночи мог бы. Это всё моё желание избавиться от нашего родства, от тебя, узнать, каково бы было остаться одному, без тебя, без обузы, без якоря, держащего меня в прошлом. Но я не хочу становиться убийцей. Кроме того, ты… ты всё равно мой брат. И ты тот, пожалуй, единственный человек, кто, зная обо всех моих недостатках, обо всех тёмных сторонах, невидимых даже мне самому, смог полюбить меня не за что-то, а… вопреки всему… Горло снова сжимается, но я больше не плачу, проглатываю горький комок. Нет, я не стану думать об этом, не сейчас. Никогда. Но я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ты… ты дорого мне. Если я потеряю тебя, наверное, не останется и меня самого… Всё становится только сложнее и сложнее. Но я уже кое-что понял, то, чего не рассчитывал понять. Но благодаря договору, сну, другим обстоятельствам, я наконец-то осознал, что больше не могу ненавидеть тебя. И я никогда не пожелаю тебе смерти. Потому что ты слишком нужен мне здесь… Поток Мыслей 13: Уже более десяти минут я сижу в автомобиле, ожидая твоего прихода. Мотор заглушён, в нашем переулке темно и неуютно. Вечер теперь приходит рано, занятия закончились довольно давно, парковка перед школой, край которой мне едва видно отсюда, почти опустела. Я беспокоюсь, пальцы сами по себе нервно барабанят по рулю. Знаю, не в твоих привычках опаздывать, а задержаться негде… Наконец, я не выдерживаю, резко хватаю ключи и поспешно вылезаю из машины. Сам виноват: не поговорил с Ларсом, не предупредил тебя, чтобы был осторожнее. А что, если… Я ускоряю шаг, торопясь к школе. Ноги сами несут меня к заднему дворику, картины ночного кошмара снова и снова проплывают перед моим внутренним взглядом, кровь прилила к голове, стучит в висках в такт бешеному сердцебиению. Почти бегу, чувствую нервную дрожь во всём теле. Мне знакомо это ощущение – ожидание беды, страх, безотчётный, вероятно, беспочвенный и глупый, но от того не менее мучительный. Должно быть, я выгляжу сейчас нелепо – задыхающийся, взволнованный, в расстёгнутой куртке, несмотря на почти уже зимний вечерний холод, раскрасневшийся от быстрой ходьбы. Но в данный момент мне всё равно. Лишь бы успокоить этот страх? Лишь бы убедиться, что на самом деле ты просто заболтался с кем-нибудь… Чёрт, с тобой не могло случиться даже такой простой вещи! Я поворачиваю за угол, спотыкаюсь и почти останавливаюсь на месте. Так и есть, предчувствия меня не обманули… к сожалению. Всё так похоже на сон, что я на момент замираю, сердце словно бы проваливается в бездонную яму, неожиданная бессмысленная уверенность, что всё только повторяется, что я не владею своими эмоциями, своими действиями, что вот сейчас всё приснившееся сбудется вопреки моей воле – эта уверенность заставляет мои ноги едва ли не подкашиваться. Но я стараюсь казаться спокойным – никто не должен заметить, как дрожат мои колени. Сжимаю руки, засунутые в карманы, в кулаки – до боли, до лёгкого хруста – и немного успокаиваю дыхание, неторопливо начинаю приближаться к собравшейся на школьном дворе компании. Все окна уже потухли, коридоры за тёмными стёклами опустели – остался лишь тусклый блеск болезненно знакомого, мерцающего откуда-то сверху фонаря. Издалека вижу, что тебя толкнули к стене, кольцо сомкнулось, сузилось. Ты испуган, не сводишь глаз с окруживших тебя парней, озираешься по сторонам, будто пытаешься увидеть хотя бы в чьём-то лице оттенок сочувствия, жалости, сомнения. Но не видишь. Я знаю, ты уже переживал подобное, не сами же по себе возникали следы синяков и ссадин, с которыми не справлялся даже твой тональный крем… Стискиваю зубы. За что это всё тебе - только тебе? Не слишком ли много страданий для одного-единственного человека? Ещё секунда – и ты замечаешь меня, наши взгляды на мгновение пересекаются, и я вздрагиваю – ни мимолётного отблеска надежды, ни даже удивления не появляется в твоих необыкновенно больших, печальных, испуганных глазах. В них только вдруг просыпается ещё больший, панический страх. Неужели ты так боишься меня? Может, ты думаешь, что я сам это подстроил, а теперь пришёл злорадствовать? Что же, не мне тебя винить, ты имеешь все основания думать так. Ты ведь почти прав… Действительно, ещё вчера так бы всё и было. Ты уже никогда не сможешь доверять мне, не так ли?.. Эта мысль почему-то горька, но не время думать. Время действовать. Только как?.. - А, вот и ты, Том, приятель! Решил всё же присоединиться? – кажется, именно сейчас я серьёзно готов убить нагло ухмыляющегося Ларса. После его приветствия ты только безнадёжно отворачиваешься. Правильно, я никогда не давал тебе повода верить мне, но… но не могу же я бросить тебя здесь? Ты думаешь иначе?.. Киваю Ларсу, криво усмехаясь. Что делать? Нужно уже решаться на что-то. Стоять в стороне, смотреть, как тебя избивают из-за какой-то глупой девчонки? Держать приклеенную к губам улыбку, делать вид, что равнодушно переношу каждый удар, который ты получаешь? Одобрительно кивать, внутренне снова и снова прокручивая, словно заезженную киноплёнку, свой сон, и терпеть, физически ощущая твою боль. А потом… Бросить тебя здесь из страха показаться обеспокоенным, из нежелания проявить перед ними и перед тобой хоть что-то, похожее на родственные чувства? Или тащить к автомобилю, снова ощущая твое покорное согласие, равнодушие или, напротив, твою холодную гордость, невероятную и страшную оттого, что, даже будучи слабым, ты всё равно кажешься выше всего происходящего. Или же… Что выбрать? Пауза затягивается, ты смотришь в землю, бессмысленно, отстранённо, только подрагивающие крылья твоего точёного носа выдают твоё беспокойство. Всё же, я помню тебя, знаю твои эмоции, и чувствую, что в воздухе повис густой страх. Решение принято. Иду прямо к тебе, все неохотно расступаются. Я выгляжу уверенно – этого достаточно, но, я знаю, что не надолго. Пусть даже они не заметят моего страха, но уж точно будут против моих дальнейших действий. Хватаю тебя за запястье, чувствую холодную, тонкую кожу, и мне вдруг кажется, что моя собственная ладонь горит, охваченная огнём. Прогоняю эту мысль. Ты снова смотришь на меня, вскидываешь свою растрёпанную голову шокированно, наверное, хочешь что-то сказать, только беззвучно двигаешь губами… Тогда я тяну тебя за руку сильнее, заставляю идти следом. Лица вокруг какие-то смазанные, ничего не вижу, все мои внутренние чувства натянулись, как струны гитары, готовые лопнуть в любой момент от неосторожного прикосновения. Мой взгляд прикован к углу школы, за которым пустое пространство. Преодолеть его, добраться до машины – а это уже спасение. - Эй, Том, я чего-то не понял… Ребята?.. – голос Ларса затихает за спиной, позади я слышу шум, шорох кроссовок на влажном грязном асфальте. Жуткий страх опоясывает, стискивает грудь, почти не даёт дышать. Только не оглядываться, только вперёд. Собственно, кто я такой перед этой бандой, я, нарушивший их планы? Они уже предвкушали развлечение, а я лишил их этого. И что может значить мой авторитет здесь, в темном переулке, под тусклым фонарём, где дневные условности не имеют смысла, где мы вдвоём - одни против их всех? Возмущённый ропот, несколько окликов. Шаги следом. Завтра они пожалеют, если сейчас мы не успеем убежать, но будут огорчены сегодня, если нам это всё же удастся. Они не задумываются, они вместе, они сбились в стаю, а мы – только добыча, и им безразлично, кто я, кто ты… Давлюсь холодным воздухом, страх почти отнимает способность двигаться, но твоя рука, стиснутая в моей ладони, напоминает мне, что я должен сделать. Рывок… Мы бежим к машине, асфальт скользкий и мокрый, позади топот многих ног и твоё сдавленное, неравномерное дыхание. Я задыхаюсь, ветер хлещет прямо в лицо. Вот уже школьная парковка, мрачная, безлюдная. Ещё сотня метров – через дорогу, в пустынный тёмный переулок. А они не отстают, они всё ближе. И плевать, что днём мы лучшие друзья, что мы – одна компания. А я ведь всего лишь защищаю брата… Но я не имею на это права, среди нас это позорно… Хотя нет, ведь Ларс готов ради своей сестры на всё, что угодно. Почему же я приучил их к мысли, что ты заслуживаешь быть только лишь изгоем, почему я сам так думаю, почему стесняюсь тебя, стесняюсь того, что мы вообще родственники?! Почему ставлю их выше тебя? А ведь им я безразличен, если сейчас мы не успеем хоть на несколько секунд, они и не вспомнят о нашей дружбе… Но вот и автомобиль, витрины соседних магазинчиков темны, неяркое неоновое свечение вывесок слишком тускло. А руки дрожат, ключ никак не попадает в отверстие. В сердцах ударяю ногой по двери, снова толкаю ключ в скважину. - Вот дерьмо… Наконец-то дверца поддаётся, я толкаю тебя на пассажирское сидение, сам падаю на водительское место. Вовремя… Остаётся завести… Шины, проскальзывая на мокром асфальте, визжат, разбрызгивают лужи, на мгновение мне кажется, что всё будет, как в каком-нибудь боевике, что машина не поедет, но всё же автомобиль срывается с места, сзади слышны крики, в заднее стекло ударяется камень, но мне уже совсем легко, вздыхаю успокоенно. Ушли. Скоро автомобиль оказывается на оживлённой трассе, вливается в поток других машин, и я сбрасываю скорость. Смотрю в твою сторону. Ты всё ещё сидишь в неудобной позе, так, как рухнул от моего толчка, глаза неподвижно впились в дорогу прямо впереди, ты ошеломлён, будто остался всё ещё там, за школой, ничего не можешь ни увидеть, ни понять. Наверное, на этот раз они постарались даже слишком в желании тебя напугать. Или… может, ты просто удивлён моим поведением? Я улыбаюсь сам себе, возвращая внимание к дороге. Отчего-то на душе очень хорошо и спокойно, радостно, пусть даже добрая половина самых отъявленных школьных головорезов теперь считает меня врагом номер один. С этим я разберусь. Всегда найдутся люди, готовые за меня заступится. Остаётся и моя популярность в школе. А вот у тебя есть только я. - За что это всё? – спрашиваю тихо, интересно знать твою версию. Ты только вяло пожимаешь плечами, глаза всё ещё неподвижные и пустые. Я даже не уверен, понял ли ты вопрос. - А всё-таки? Кажется, я имею право знать, - в моём голосе улыбка. Да я и сам удивляюсь своему тёплому, дружелюбному тону. Ты вздрагиваешь, смотришь на меня, будто сомневаясь, искренне ли я говорю. Потом вздыхаешь: - Наверное, всё потому, что моя лучшая подруга влюбилась в меня. А я не захотел портить наши отношения. Просто предложил быть друзьями. Всё бы ничего, если бы её братом не оказался Ларс, а она не имела вредной привычки всё ему рассказывать. У них доверительные отношения в семье… - мне кажется, я слышу укор в твоих последних словах. - Ясно… - снова молчание. А я и не знал, что у тебя была подруга. Этот факт удивляет меня и почему-то злит. – Э… А можно вопрос?.. Как вы познакомились? – не верю, что спросил это. Зачем, собственно? Ты смотришь на меня как-то странно, хмуришься: - А зачем тебе? Деваться не куда, слова уже сказаны, назад их не вернёшь: - Просто любопытно, - выдавливаю я, чувствуя, насколько глупо это выглядит со стороны. - Я брал в библиотеке книгу из нового списка литературы, которая оказалась последним свободным экземпляром. В то же время она попросила ту же книгу. Я, конечно, предложил отдать книгу ей, но Ингрит отказалась, предложила почитать вместе. Так мы и познакомились… - Ясно… - снова проговариваю я. Повисает тишина, через минуту я включаю радио. Салон наполняется музыкой, неудобство слегка растворяется в ней. Так же молчаливо, каждый погружённый в свои мысли, мы добираемся до посёлка. Подъезжаем к дому, останавливаемся в гараже. Я выхожу из машины, но ты всё ещё остаёшься внутри. Обхожу автомобиль, открываю твою дверцу, протягиваю руку: - Ты тут ночевать собрался? – не знаю, что на меня нашло, но мне не хочется видеть тебя таким отстранённым. В конце концов, я сегодня на многое пошёл ради тебя! Ты только принимаешь мою помощь, как-то очень сильно опираешься на мою руку, с трудом выбираешься из машины. Только теперь я замечаю, что ты прихрамываешь. - Что это с тобой? – требую ответа я. - Пустяки, - шепчешь ты, и мне кажется, что сейчас ты бросишься мне на шею – столько обожания, благодарности в твоих глазах. Ты так удивлён, что я вообще заметил это?.. - Что значит – пустяки? Это они сделали? Как ты смог бежать? – и почему сейчас я так возмущён?.. Ты только отмахиваешься рукой: - Всё в порядке, это не в первый и не в последний раз, - ты опускаешь глаза и замолкаешь. Я тоже. Как ты можешь говорить об этом так спокойно? Только теперь я понимаю, что всё ещё продолжаю держать твою правую руку с тех пор, как помогал тебе выйти. Но оставляю всё как есть. - Это в последний раз, - уверенно говорю я. Ты отчего-то раздражённо качаешь головой: - Глупости. Я только рад, что ты не был с ними. Что помог мне. Спасибо… - твои глаза внезапно заполняются влажным блеском. Теперь я точно знаю, ты всё ещё любишь меня, но не можешь поверить мне, хотя и очень хочешь. И у меня отчего-то сжимается сердце. Ты продолжаешь вполне обоснованно бояться меня. И так будет всегда, верно?.. Мне что, придётся бороться за твоё доверие? А нужно ли мне оно? Я отпускаю твою ладонь. Ты улыбаешься грустно, одинокая слеза медленно ползёт вниз по твоей щеке. Делаешь шаг вперёд, но, будто испугавшись, разворачиваешься резко и поспешно идёшь в дом, хромая. Я остаюсь один в гараже. Ты хотел поблагодарить меня, обнять, успокоиться, я чувствую это. Но ты знаешь, помнишь, что мне противно касаться тебя, противны любые проявления твоих эмоций. Потому ты просто ушёл. Поскольку боишься. И потому что ты всё равно любишь меня, хотя я сомневался, что твои чувства смогут пережить всё то, что я делал с тобой, все те страдания, которые я стремился тебе причинить. Я медленно иду в дом следом за тобой. Почему ощущение победы, триумфа и спокойствия снова ушло? Чего же мне не хватает?.. К тому же теперь я опасаюсь за тебя. О себе я уж как-нибудь позабочусь. А ты будь осторожен, Билли. Знаю, теперь я буду нужен тебе, если ты даже откажешься признать это, нужен, как сегодня. Береги себя… А я постараюсь присмотреть за тобой…

Поток Мыслей 14: Следующий день дался мне довольно сложно. Ты остался дома, врач констатировал лёгкий вывих лодыжки, и мать, довольная, что будет с кем поговорить днём, обсуждая новинки в мире косметики, парфюмерии и моды, с радостью запретила тебе идти на занятия. В школу я поехал один. На автобусе. Непривычное ощущение. Перед первым уроком встретился с Ларсом. Действительно, я предполагал, что наши отношения безнадёжно испорчены, ожидал раскола в стройных рядах моих многочисленных друзей, среди которых кто-то захочет меня понять, кто-то нет. Но шанс остаётся всегда, и я им попытался воспользоваться. При виде меня Ларс сразу насупился, его плоское рябое лицо налилось краснотой гнева, но я подошёл, как ни в чём не бывало, поприветствовал его, а потом рассказал – будто невзначай – тщательно выученную и отрепетированную за ночь речь. Она была о том, что вчера мне нужно было срочно доставить тебя домой к приходу важных гостей, но я опоздал, да ещё ты был не в лучшем виде, и потому до конца недели у меня якобы отобрали ключи от автомобиля. В качестве наказания. Мне пришлось высмеять тебя, хорошенько полить грязью и добавить, что теперь по приказу старой дуры – значит, матери, когда ты оправишься, я должен буду присматривать за тобой, и если хоть что-то произойдёт, то я вообще лишусь машины до конца учебного года. Не знаю, поверил ли мне Ларс, однако он сочувственно качал головой и улыбался, недоверчиво глядя на меня своими водянистыми глазёнками, должно быть, припоминая моё позорное бегство с поля боя. Закончив свою речь, я нервно ожидал его приговора, наконец-то, совсем неожиданно, Ларс ярко улыбнулся, сильно, по-дружески похлопал меня по плечу и добавил: - Сказал бы раньше, старик, не стал бы тебя впутывать. Ну и мамаша у тебя… стерва, - это означало, что между нами снова мир. Я кивнул. Ещё с десять минут беседа продолжалась примерно в том же духе, но разошлись мы снова друзьями, вполне разобравшись в ситуации. Я и сейчас не знаю наверняка, поверил ли мне Ларс или просто сделал вид, что поверил, благоразумно избегая открытого конфликта и предупреждая что-то вроде большой междоусобной войны в одной маленькой школе. Надеюсь, моё враньё поможет обезопасить тебя от их нападений, а меня – от их недоверия. Чувствую, я скоро запутаюсь в своей лжи, забуду, кому и что говорил, но для меня это единственный выход не потерять ничего из того, что я имею. Ни своей общепризнанной популярности в школе, ни тайной должности твоего спасителя. С того дня на занятиях я стал избегать тебя ещё тщательнее. Не хочу, чтобы теперь нас видели вместе, особенно сейчас. Пусть Ларс мне не враг, но не все его дружки стали держать язык за зубами, слух всё же пополз, медленно распространяясь среди всех моих знакомых, слух, страшный тем, что он заведомо правдив – я действительно защитил тебя. Изгоя. Выродка. Почти что неприкасаемого. Людям, в особенности богатым и вечно скучающим, свойственно чесать языки по поводу и без. Плохо то, что теперь повод налицо. Не хочу встречаться с тобой в школе. Не хочу быть вынужденным напоказ оскорблять тебя перед всеми, чтобы опровергнуть их сплетни. Не теперь… никогда. Это даже странно. От того же Ларса я никогда не слышал ни единого дурного слова о его семье. О матери, об отце, о сестрице он отзывается всегда с неизменным уважением, даже почтительно. И если я говорю, что в нашем кругу принято поливать помоями своих родных, то я рассказываю, в первую очередь, о себе. Почему так вышло? Почему я едва ли один так веду себя? Чтобы казаться круче, независимее? Ерунда. Всем ясно, что мои слова – бравада, ложь. Может, не всем, но многим ясно и то, что я завишу от семьи, да хотя бы от денег отчима – что скрывать? И мать… Старая дура… И вовсе не старая, и совсем не дура, и не думаю я так! И люблю, несмотря ни на что. Так почему? Почему я не могу любить свою семью и не скрывать своих чувств, почему не могу общаться со своим братом на равных, отчего вместо этого должен избегать и оскорблять его? Оттого ли, что с самого начала, не зная правил и законов нового, богатого мира, я слишком стремился показаться свободным и не отягощённым моральным долгом? Что же… Я показал это… И так, запутавшись в придуманных мною же хитроумных переплетениях секретов и мелких обманов, я провожу свою жизнь, как и следующие за твоим спасением недели – недели временного спокойствия и затишья. А ты становишься немного ближе ко мне. Вне школы я почти всегда рядом, ведь ты всё равно нуждаешься в помощи, в защите. Я не слишком доверяю масленому взгляду Ларса. Если он боится меня, а точнее, моих надёжных тылов, это не означает, что он будет заботиться о том, оставят ли родители мне автомобиль или нет. Это, в свою очередь, значит, что ты не в безопасности… Наша прежняя густая тишина или напряжённая болтовня постепенно сменяется спокойными беседами, когда мы вдвоём едем в город или завтракаем вместе. Это напоминает мне наши давнишние отношения, хотя я чувствую, что ты всё равно не доверяешь мне и, видно, никогда не будешь доверять полностью, как было в детстве. Но мы, так или иначе, оба изменились, поэтому мне пока достаточно и этого. Пока… Мама, кажется, знает всё или почти всё о нападениях на тебя. Она волнуется… И я даже не удивился, когда часть моей байки, выдуманной для Ларса, стала правдой, поскольку мать как-то попросила меня проследить за твоим благополучием. Я промолчал. Мне не хотелось, чтоб ещё кто-то знал, что для меня это давно решённый вопрос, который вовсе не требует родительских просьб и наставлений. Так незаметно промелькнуло две недели. Сегодня суббота, выходной, дома пусто – родители поехали в город праздновать десять лет с даты своего знакомства. Возможно, из-за перемен, которые незаметно начали происходить со мной, или потому, что я запутался в своих собственных мыслях и делах, я перестал так остро реагировать на отчима, на то, что он стал заменой нашему отцу… Мама счастлива – и пусть. Моё ли это дело?.. И эта романтическая вылазка в центр, включающая посещение театра, а затем нового дорогого ресторана… Может, отчим не так уж и плох, сумел же он отказаться от важной встречи, только чтобы провести один день со своей женой… Не важно… Мои мысли прерывает тихий стук в дверь. Выключаю плеер, откликаюсь: - Входи! – это действительно ты. А кто же ещё? Мы остались одни во всём доме. Вытаскиваю немые наушники, глядя на дверь. Ручка поворачивается, ты скользишь внутрь комнаты, но не проходишь дальше. Просто стоишь, опершись о косяк со скрещёнными на груди руками, и внимательно смотришь на меня. Почему-то от этого тёмного, тяжёлого взгляда мне не по себе: - Что-то случилось? - Мне необходимо, чтобы что-то случилось, чтобы поговорить с братом? – ты усмехаешься одними углами губ, но я вижу, тебе совсем не весело. Ты быстро стираешь улыбку, продолжая: - В общем, ты прав. Я должен сказать тебе, что уезжаю… - В смысле, на Рождество? – через одну неделю учёбы начинаются долгожданные праздничные каникулы. Только странно, почему ты такую обыденную новость сообщаешь так, будто жизнь на этом заканчивается или грядёт конец света. - Нет, ты не понял, - вздыхаешь, напряжённо откидывая с лица рассыпавшиеся пряди волос. – Я уезжаю во Францию, к тёте. Ты должен помнить её, она приезжала, когда мы были совсем детьми. Я там собираюсь окончить школу и поступить в университет. Понимаешь?.. В общем, я не вернусь сюда. Замираю: - Почему? – это одно-единственное слово даётся мне сложно, горло внезапно пересохло, будто перехваченное невидимой рукой, хотя я не понимаю, отчего же мне так плохо. Ведь когда-то я хотел избавиться от тебя, от твоего присутствия, такого раздражающего, навязчивого. Мне ведь надоело делить с тобой свою жизнь, любовь матери, сравниваться с тобой и всегда проигрывать это сравнение. Так почему? Почему выходит так, что все мои сокровенные желания сбываются, но только тогда, когда я уже не хочу этого, я желаю чего-то диаметрально противоположного?!! - Так решили родители, - тихо отвечаешь ты на мой вопрос, опуская глаза. Мне, однако, кажется, что ты не искренен со мной. – Они беспокоятся за меня. Хотят оградить от опасности. Хотят, чтобы я исчез отсюда. - И… и ты поедешь? – это просто не укладывается в моей голове, не верю, это больше похоже на нелепую сценку, на фарс. Удивляюсь твоей покорности воле родителей. Нет, это не ты сейчас киваешь мне в ответ. Или… неужели ты бросил бороться? Почему? Может, просто ты сам хочешь уехать?.. - Поеду, конечно. Сразу после рождественских каникул меня уже тут не будет. - Почему, Билли? – я повышаю голос. – Тут не настолько опасно, и… - Тише, не кричи… Я всё понимаю. Но я впервые, наверное, согласен с родителями. Знаешь, Том, у меня много собственных причин уехать, - ты отделяешься от дверного косяка, садишься на противоположном конце моей кровати. Видимо, ты хочешь говорить, хочешь наконец-то рассказать мне всё. Я вытягиваюсь напряжённо, готовый впитывать каждое твоё слово. Ты медленно начинаешь: - Я боюсь, я действительно боюсь. Я не всегда смогу прятаться за твоей спиной, Том, ты не всегда будешь рядом, чтобы защищать меня. Да я и не хочу этого. Более того, я не знаю, от кого мне в первую очередь нужно защищаться. Думаю, ты понимаешь, что я не могу безоговорочно положиться на тебя, - взмахом руки ты останавливаешь мои уже готовые вырваться возражения и продолжаешь: - Даже если я не прав, если что-то и изменилось в тебе… Думаешь, я не вижу, что отравляю тебе жизнь? Из-за моих проблем ты вот уже почти три недели не ходишь на вечеринки, не встречаешься со своими девушками. Сидишь тут со мной дома отшельником, киснешь, - ты замолчал, переводя дыхание, потом заговорил снова: - Я не хочу стать обузой для тебя и для остальных. Мне жаль и маму, и отчима. Было непонимание, но всё прошло, рассосалось. Как нарыв, который лопнул и зажил. Но тут, дома, я уже не смогу ничего исправить, всем будет лучше, если я уеду. Я ненавижу это место. Я не могу тут просто выйти на улицу, чтобы не бояться быть обсмеянным или что-нибудь вроде этого, только похуже. Я сам виноват, я сразу неверно поставил себя, выбрал роль неудачника, которую теперь уже не смогу бросить – она ко мне прилипла, знаешь, как жвачка к подошве, - ты тускло улыбаешься своей шутке, я отвечаю, но твои безрадостные рассуждения шокировали меня. Ты кратко смотришь на меня, потом снова возвращаешься к задумчивому созерцанию своих накрашенных чёрным лаком ногтей: - Я хочу начать всё сначала. Кроме того… - снова краткий взгляд, - я надеюсь, что вдали от тебя моя жизнь станет… другой. - Какой – другой? – нервно переспрашиваю я, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а глазам становится жарко. - Может, спокойнее, - тускло улыбаешься ты, вставая. – А, может, счастливей… Это всё, что я хотел сказать, - поспешно добавляешь ты. – Прости за беспокойство. Дверь бесшумно закрывается за тобой, я остаюсь совершенно один во внезапно опустевшем помещении. Тебя не будет. Скоро тебя не будет там, за стеной, в соседней комнате. Не будет утром за завтраком, заспанного, но уже накрашенного, как кукла, не будет и в автомобиле, не будет виднеться в дальнем конце столовой на большом перерыве за столом отверженных, твоей дикой причёски. Больше не станет твоих робких взглядов, твоих мимолётных полуулыбок, твоего страха, поровну смешанного с наивной, трогательной доверчивостью. Ты уезжаешь. Поток Мыслей 15: Я поднимаюсь с измятой постели, начинаю расхаживать по комнате. Новость никак не хочет укладываться в голове. А как же… Всю мою жизнь ты был рядом: сначала как самый надёжный и верный друг, затем как груша для битья, теперь… а теперь снова как человек, без которого я никак не представляю этот дом, эту семью. Я привык думать, что так будет всегда, вечно, что всё зависит лишь от меня, а твои решения не играют роли. Но ты… ты осмелился, ты уходишь, исчезаешь из моей жизни. А я привык воспринимать твоё присутствие как неизбежное, твою любовь – как должное, как твоё смешное заблуждение. Билл… Я быстро соскучусь… Мне будет не хватать тебя, сильно не хватать… Я останавливаюсь перед окном, прислоняю лоб к холодному стеклу. Во дворе серо и пусто, голые ветви деревьев равнодушно раскачиваются на ветру. Уже начинает темнеть – довольно рано, и не удивительно: скоро Рождество, зима в самом разгаре, хотя снег ещё не выпал. Не важно. Всё равно день безумно короток. День, когда я, наверное, впервые начинаю понимать: есть вещи, в которых я не властен ничего изменить, что кто-то может всё решить за меня и даже не спросить позволения, навсегда изменяя мою жизнь. И я ничего не смогу возразить. Буду вынужден только смириться. Я чувствую дрожь. Стекло затуманивается от моего дыхания, обжигает лоб ледяным, колючим холодом. Как я мог верить, что ненавижу тебя? Ведь я, по сути, только ревновал к твоей свободе и обижался на твою независимость от меня. На то, что я почувствовал себя лишним и беспомощным, точно сейчас. Как много поводов для ненависти было придумано… И как я мог настолько углубиться в свои личные переживания, настолько ловко обманутся, что стал так вот мучить тебя? Воспоминания накатывают горькой волной, глаза начинает щипать от никогда прежде сознательно не выплаканных слёз. Мне больно, мне по-настоящему страшно. Но я разучился плакать ещё в детстве – во сне это не в счёт… Простил ли ты меня? Ведь я никогда даже не просил прощения за свою вину, за жестокость, за обиды – за всё. Знаешь ли ты, что я уже почти разобрался в своих ошибках, что тебе больше не нужно бояться меня?.. Мне противно от себя самого, от всех моих поступков, которые даже глупостями назвать нельзя. Скорее уж преступлениями… Я всё-таки сажусь спиной напротив батареи, прячу лицо на своих коленях. Это так сложно… Горло щиплет, рассудок борется с подступающими к глазам слезами. Но… наконец я плачу - тихо, еле слышно, разрешаю горячим каплям солёной воды течь по моим прохладным щекам, впитываться, срываясь вниз, в морщинистую ткань широких джинсов. Плечи судорожно трясутся, мысли растворяются в моём отрывистом свистящем дыхании, в коротких всхлипываниях. Темнеет, за окном зажёгся одинокий фонарь, освещающий подъездную гравиевую дорожку перед домом. Удивительно, но мне правда становится легче. Я сосредотачиваюсь на тёплом ощущении слёз, щекотно скользящих по коже, и постепенно затихаю, успокаиваясь. Я должен поговорить с тобой, должен многое сказать, попросить прощения, хотя если ты не примешь моих извинений, то будешь прав. Но я… должен попытаться. Слёзы высыхают, спускается покой, но тупая боль в груди никак не проходит. Ведь ты всё равно уезжаешь. Кажется, что вместе с тобой от моей души, от моего сердца медленно отрываются целые куски. Я жмурюсь, голова пульсирует болью. Что со мной?.. Иду в ванную, смываю с лица свои слёзы, вытираюсь холодным полотенцем, чтобы утихомирить тягучую боль. Новое, гладкое - вместо прежнего, разбитого зеркала - отражает мои покрасневшие, воспалённые глаза. Эта ванная напоминает мне о том самом дне; прищурившись, мне кажется, я вижу тебя, вспоминаю твоё бледное лицо, твою кровь – свою жестокость, от которой сейчас сам испытываю мучительный страх. Закрываю шипящий кран и поспешно выхожу в коридор, захлопываю белую дверь, прислоняюсь к ней спиной, выдыхаю. Как я буду жить здесь, если каждый предмет, каждая комната в этом доме напомнит мне о тебе? Как… если ты неотъемлемая часть меня самого? Я останавливаюсь нерешительно перед твоей комнатой. В коридоре темно, из-под двери видна узкая полоска тусклого желтоватого света, льётся тихая тоскливая музыка. Что же, наше настроение совпадает. Я знаю, что хочу снова видеть тебя, потому стучусь, вхожу, как привык, без разрешения. Ты только кратко смотришь на меня – одно мгновение, потом возвращаешься к своему занятию. Что-то дописываешь, закрываешь блокнот и наконец-то поворачиваешься ко мне на своём офисном кожаном стуле, кисло усмехаешься: - Ну что тебе, Том? – ты говоришь тихо, только чуть громче той медленной инструментальной музыки, льющейся из динамиков. - Я… - мне тяжело, я не люблю признавать ошибки, но я должен. – Я… хочу попросить у тебя прощения. Ты удивлённо, с нескрываемым сарказмом поднимаешь бровь, улыбаешься, но совсем не весело: - За что же? - Ты понимаешь, за что, - отвечаю я нетерпеливо, почти раздражённо. - Да нет, не догадываюсь. Мне не за что тебя прощать… - выдыхаешь ты, смотришь в сторону равнодушно. Снова неумело пытаешься врать. Нет, неискренность – не твой конёк. Оставь эту маску – мне, для других. Ведь сейчас я настроен очень серьёзно, даже слишком: - Билли, пожалуйста, давай без этого! Если ты уедешь… - Ах, да… Конечно, теперь понимаю! – вдруг оживляешься ты. - Не хочешь, чтобы на твоей совести что-то висело! А если я уеду, ты не сможешь вовремя оправдаться перед собой? Так? - я понимаю, что ты сердишься, знаю, почему, но от этого моя задача не становится ни на крупицу легче. - Билл… Я… Да не в этом дело! – сержусь. - Я не хочу, чтоб между нами оставалось непонимание… Билли… Ну… прошу, попробуй простить меня. За всё это. Я знаю, я сволочь… Если не можешь, я пойму, но не надо вот так… Я смотрю на тебя жалобно, внутри почему-то всё дрожит. Кажется, моя просьба вовсе не трогает тебя. А чего, собственно, я хотел? Что ты обрадуешься, сразу простишь меня? Сразу?! После всего-то… Ты имеешь право не просто обижаться – ненавидеть меня. Наверное, я исчерпал запасы твоего терпения, уничтожил твою любовь, вместо того, чтобы сломить тебя… Но… неожиданно ты улыбаешься. Тепло, совсем нежно. В моём сердце что-то мягко сжимается, глаза снова щекочет, словно раз прорвав плотину, слёзы уже не хотят останавливаться… Я привык оценивать сравнивать всех с самим собой, мерить своей меркой, но ты… ты не такой. Ты необыкновенный. Просто ангел. - Я – честно - уже не злюсь. Я никогда не мог долго сердиться на тебя, ты же знаешь… Просто хотел немного потянуть время, дать тебе почувствовать хотя бы минутное сомнение, хотя бы капельку той печали, которой я живу постоянно вот уже несколько лет. И, веришь ли, мне это не доставило ни малейшего удовольствия, Том… Ты замолкаешь, сияющими глазами смотришь на меня. Сейчас мне кажется, что за твоей спиной вот-вот покажутся солнечные крылья. Ты уколол меня, объяснив свою обиду, но при этом остался верен себе, не решился глубоко ранить меня, хотя мог бы… Мог, потому что я сейчас беззащитен перед тобой, и именно ты решаешь мою судьбу. Вздыхаю, подхожу ближе. Сажусь на пол у твоих ног, игнорируя удивлённый взгляд и сдавленный протестующий возглас. - Спасибо, - шепчу я, но не просто говорю слова, а чувствую их всем сердцем. Необыкновенное чувство… Я действительно слишком тебе благодарен за тот мир в душе, который ты мне только что подарил. – Спасибо, - снова выдыхаю я, обнимая твои колени. Джинсовая ткань шершавая под щекой, но мне, так близко от тебя - спокойно и невыразимо приятно, хотя одновременно сладостно-горько. Словно я возвратился домой после долгой разлуки, но скоро снова наступит пора прощаться. - Что ты делаешь? – шепчешь ты почти испуганно, твои руки легко касаются моих плеч, будто отталкивая. Но это не так. Я поднимаю голову, смотрю в твои тёплые шоколадные глаза и вижу там страх, удивление и… любовь. То, что я всегда находил в тебе, но никогда прежде не ценил так, как следовало бы. Я беру твои холодные тонкие пальцы в свои ладони, прижимаюсь к ним лицом. Чувствую ароматную мягкость гладкой кожи и твою лёгкую дрожь. Что-то происходит во мне, в моей душе, чувствую, как горечь разъедает меня. Ты не должен уезжать. Я хочу… нет, я нуждаюсь в том, чтобы ты не покинул меня. Должен, наконец, дать тебе вескую причину остаться тут, со мной… Наклоняюсь, подчиняясь внезапному порыву, легко целую твои пальцы, слышу короткий испуганный вздох. Вот, теперь я и сам дрожу, но чувствую, что не должен останавливаться, только не теперь. Встаю с ковра, помогая тебе подняться, кладу твои руки вокруг моей талии, осторожно обнимаю твои плечи, словно ты – хрупкая фарфоровая ваза, хотя я знаю – ты сильный, даже слишком сильный за этой внешней слабостью и тонкостью. Я почему-то сейчас горжусь тобой. Смотрю в твои широко открытые глаза, густо подведённые чёрным карандашом – долго, внимательно, изучая. Они, твои глаза, такие яркие, такие глубокие, невыразимо прекрасные теперь, когда в них написано не страдание, не тот мучительный страх, который я привык читать там, а нечто совсем другое. Наши тела тесно соприкасаются, и я впитываю кожей твоё тепло и волнение, слушаю твоё дыхание и бешеный ритм сердцебиения – твоего, моего – так, будто от этого зависит вся моя жизнь. - Ты снова насмехаешься надо мной, Том? – слабо звучит твой тихий голос, растворяясь в грустной незнакомой мелодии – только шёпот, только лёгкое тёплое дыхание на моих губах. Мне больно, что ты всё ещё не веришь мне. Но, с другой стороны, ты и не бежишь, не отталкиваешь меня. Даже не доверяя, ты пользуешься моментом нежности, близости, готовый в то же время к обману, предательству, насмешке. Ведь сколько раз я унижал, по-садистски ранил тебя, использовал твои чувства… А ты – всё ещё здесь, рядом. Лишь бы не дать тебе навсегда уйти из моей жизни, лишь бы… - Не играй со мной. Дай мне спокойно уехать, - твои руки крепче обвиваются вокруг моей талии, пальцы судорожно цепляются за ткань свитера. – Я слишком устал от боли… Я не даю тебе договорить. Закрываю глаза, касаясь губами твоих слегка разделённых губ: медленно, очень нежно, опасаясь отпугнуть. Я притягиваю тебя ещё ближе, если это вообще возможно, обхватываю ладонями твоё лицо, такое родное, знакомое - до последней родинки, до последней черты. Ты не сопротивляешься, расслабленно, охотно отвечаешь на поцелуй, и я понимаю, как давно ты этого хотел и ждал. Твои губы такие мягкие, тёплые, поцелуй сладкий, а твоё гибкое стройное тело в моих объятиях – жаркое, сильное, и от тебя сказочно пахнет мятой и смородиной. Я слышу тихий стон – мой, твой – безразлично. Наше дыхание, тяжёлое, рваное, смешивается в одно, наэлектризованное тепло наших тел сливается, дрожь стихает, уступая место томительному расслаблению. Твои нежные тонкие руки беспорядочно скользят по моей спине, путаются в моих дредах. Я стараюсь прижать тебя как можно сильнее ко мне – только не уходи, не оставляй меня. Ты моя часть, не разрывай меня на клочки, не бросай мою душу истекать кровью в тишине одиночества, ведь я раньше и не замечал, как вокруг темно и пустынно без тебя… Билли, я готов защищать тебя от всего на свете, только ты… спаси меня сейчас. Я только что начал изменяться, останься, я нуждаюсь в твоей помощи. Будь рядом, прошу… Я прекращаю поцелуй, чтобы снова набрать в лёгкие воздух, долго смотрю на тебя. Твои глаза закрыты, накрашенные тёмным веки трепещут, губы, припухшие и порозовевшие, влажно блестят и чуть приоткрыты. Всё внутри меня обмирает, мягко тает, колени делаются ватными, а в горле вновь обрывается только недавно обретённое дыхание. Как же ты дорог мне, оказывается… И как я раньше не понимал?.. Снова целую тебя. Ты сразу впускаешь мой язык в свой рот, я ощущаю волнующе прохладный металл серёжки, изучаю, ласкаю твои губы, язык, дёсны. Этот поцелуй не борьба за власть, как иногда бывает – только вспоминание, сладкое и радостное, чего-то знакомого, будто давно забытого, хотя в действительности и не испытанного прежде. Сердце обмирает, снова приходит это счастливое чувство правильности, завершённости, абсолютной целостности, будто складывается сложная мозаика и наконец-то совпадают все её замысловатые части. Никогда и ни с кем прежде не испытывал я ничего подобного. Кажется, я медленно умираю, задыхаюсь в накалённом безвоздушном пространстве, однако это так сладко… и так горько. Из моих глаз снова текут слёзы, но я не стыжусь их. Твои щёки стали влажны. Я не знаю, только ли в моих слезах дело. Хотя знаю, что ты меня поймёшь, мне нечего скрывать. Ты видел мои худшие стороны, так смотри – у меня тоже есть душа, я тоже живу, тоже чувствую… Наконец-то я понял себя… понял тебя… но не слишком ли поздно? Я стаскиваю с тебя твою обтягивающую маечку, почти благоговейно касаюсь ладонями восхитительного тела, хрупкого и сильного одновременно. Целую белую шею, ключицы, плечи. Твои руки скользят под моей широкой футболкой, кожа горит под случайными, летящими прикосновениями. Кажется, весь мир сейчас безразличен мне. Мысли испаряются, тают в чистом наслаждении. Твоя близость, твоя нежность, то, как охотно ты принимаешь мою и даришь свою ласку – одно это разрушает все стены, которые я годами строил вокруг своей души, лишь бы защититься от собственных чувств, оставаться холодным и жёстким. Но теперь сомнения исчезают. Только на мгновение я с неохотой отрываюсь от тебя, поспешно закрываю дверь и рывком задёргиваю шторы. Ты улыбаешься мне, а музыка продолжает играть… Поток Мыслей 16: Наверное, это воскресенье я навсегда сохраню в памяти, как самый счастливый день в моей жизни. День, когда впервые за многое время я позволил себе попытку позабыть обо всём: о проблемах и условностях, о том, чего всегда хотел добиться, и о том, чем грозили мне эти чувства, которые я наконец-то осмелился признать перед самим собой. Я просто позволяю сегодня счастью наполнять меня. И это так спокойно, так хорошо, так мирно в душе, как давным-давно не было. Утром я просыпаюсь в твоей постели. Сквозь щель между наспех задёрнутыми накануне занавесками пробивается тусклый свет зимнего бессолнечного утра. Твоя пушистая тёмная голова лежит рядышком на подушке, карандаш с век размазался по твоим щекам, волосы спутаны. Я некоторое время просто любуюсь тобой: ты выглядишь мирным, спокойным, на губах даже во сне – тонкая грустная улыбка. Вспоминается вчерашний вечер. Странно даже. Не так давно я осознал, что нуждаюсь в тебе, но уже вчера, наконец, понял, как же сильно. Почти потерял тебя. Но почти не считается, верно? Это вышло даже забавно: неловко, глупо. Кажется, ты один из нас двоих знал точно, что именно нужно делать. Хотя я не уверен, что слово «точно» тут будет уместным… Ты всегда был моим братом - с той же кровью, похожим, как две капли воды. Мы были близки, но не так. Это новое чувство совершенно. Непросто было позволить тебе указывать, как поступать. Но с этим я смирился, удивительно, однако довериться тебе не было так уж унизительно или обидно… Интересно, значит ли это, что… ладно, не важно. Легко касаюсь ладонью твоего лица, убираю пряди, которые щекочут твой заострённый нос, после осторожно встаю и иду в ванную. Бросаю беглый взгляд в холл. Верно, родители уже возвратились, у двери стоит обувь, лежит расстёгнутая дорожная сумка. Её вид наводит меня на не слишком приятные размышления. Я вздыхаю. Ты не можешь уехать. Не теперь. Выходя из ванной, я сталкиваюсь с тобой в коридоре. Ты всё такой же сонный, растрёпанный. - Доброе утро! - Доброе, - улыбаешься ты, закрывая за собой дверь в ванную. Когда я слышу шум льющейся воды, иду вниз – готовить завтрак. Скоро спускаешься и ты – свежий, умытый, волосы влажные и взъерошенные, одежда чистая, но не отутюженная. Ты улыбаешься смущённо, стоя в дверях. Я не хочу говорить – это бессмысленно. Пришлось бы рассказывать слишком много, слишком долго оправдываться за прошлое - или снова лгать. Но молчать гораздо проще. Ставлю чайник, подхожу к тебе, обвиваю руками твою тонкую талию, притягиваю ближе. Ты расслабляешься, кладёшь голову на моё плечо. - Мне это не приснилось? – шепчешь ты. - Нет, не думаю… - я отвечаю, кратко целуя тебя в щёку. - Хорошо! – ты освобождаешься из моих объятий и садишься за стол. – Тогда давай завтракать. Мы едим молча, почти неотрывно глядя друг на друга. С моего лица никак не сходит довольная идиотская улыбка, но это мало меня волнует. Ну и что? Разве я не имею права чувствовать счастье хотя бы раз в жизни? Потом я понимаю, что вовсе не хочу провести целый день дома, к тому же, мне хочется сделать для тебя что-нибудь приятное. Потому я иду в гостиную, где мать с отчимом с утра пораньше пьют шампанское и, стараясь по возможности игнорировать их излишне игривое настроение, прошу разрешения поехать с тобой в город. Я знаю, в воскресенье там шумно, пробки, аварии, но мне всё равно, вопреки здравому смыслу, разрешают. Наверное, хотят, чтобы мы поскорее убрались. Что же, наши желания иногда совпадают. Когда я рассказываю тебе свою идею, ты удивлён, однако соглашаешься ехать со мной. Через час мы уже в центре. Пришлось оставить машину на платной стоянке, зато теперь мы просто гуляем по городу, много говорим, что само по себе довольно странно, смеёмся. Это действительно весело и приятно. Мне радостно и светло на душе, хотя ну улицах слякотно и грязно. Дворники не справляются с работой, на тротуарах стоят холодные лужи, покрытые тонкой коркой льда. Он задорно хрустит под подошвами. Небо, с утра затянутое тучами, прояснилось, выглянуло солнце – прохладное, белое, однако мне кажется, что даже этого скудного тепла сейчас достаточно, чтобы растопить тот лёд в моей душе, которым она успела покрыться в последнее время. Я чувствую боль, будто, отмирая, грубая кора отваливается от моего сердца, обнажая тонкую кровоточащую кожицу. Но это означает только то, что моя душа ещё жива, и эта тягучая мука, свидетельствующая о её жизни – приятна. Мне больно, но я чувствую, по-настоящему чувствую, не так, как, например, ещё неделю назад, и это замечательно… Мы идём рядом. Наши рукава соприкасаются – и мне хорошо. Я смотрю на тебя – глаза тёмные и блестящие, лицо чуть разрумянилось от ходьбы, и ты вовсе не похож на привычно бледную тень, подобие живого человека, каким обычно был. Мне радостно видеть тебя рядом, улыбающегося весело, а не вымученно, и, я знаю, ты тоже доволен. В более безлюдных переулках я беру тебя за руку. Наши пальцы сплетаются, ты еле заметно поглаживаешь мою ладонь – и во мне разливается тепло спокойствия. Я по-настоящему наслаждаюсь и краткими прикосновениями, и взглядами украдкой, и редкими, пьянящими своей запретностью поцелуями, которые мне удаётся украсть с твоих губ, пока никто нас не видит. Мы идём, болтая ни о чём, снова и снова забывая, что сказано, что нет – нам безразлично. Болтовня – это не способ заполнить гнетущую тишину, а просто желание слышать голос другого, понимать, что твоё счастье разделяет ещё кто-нибудь. Вокруг невысокие кирпичные дома, серые и мокрые. Мы забрели в один из тех районов города, так любимых в другое время года туристами, где весной и летом на балконах распускаются и благоухают в горшках пёстрые цветы, из открытых окон вылетают вместе с белыми воздушными занавесками звуки музыки – не той, самой популярной или тяжёлой, а лёгкой, мелодичной. Где на мощёных тротуарах размещаются под навесами столики, и арендаторы кафешек с первых этажей нанимают дополнительный персонал, чаще официанток в коротких юбках и легкомысленно накрахмаленных передничках, чтобы обслуживать разморенных жарой посетителей, суетливых приезжих или толстых местных бюргеров, коротающих долгий день за большим бокалом холодного пива. Но сейчас тут сыро и безлюдно, окна закрыты, совсем тихо, столики убраны, летние веранды заколочены, балконы пустые и серые. Но я едва ли замечаю это, пока ты идёшь рядом. Неожиданно ты останавливаешься, тянешь меня за рукав. Я оборачиваюсь, отмечая на твоём лице таинственно-хитрую улыбку. Кивком ты указываешь на маленькую лавчонку с засаленной табличкой «открыто» на стеклянной двери. Она ничем не примечательна, но через секунду я уже могу рассмотреть, что это не просто магазинчик сувениров. Над витриной слишком гордое для такой забегаловки название на маленькой вывеске – салон татуировки. На стекле чередуются надписи: пирсинг, тату, шрамирование… Я недоумённо смотрю на тебя, твоя улыбка становится шире и ярче: - Подождёшь меня? Часок? Я тупо киваю. В лавочке довольно темно, даже мрачно. Меня никогда не приводили в бурный восторг изображения различных извращений, которые люди способны создать на своём теле. Конечно, у меня пирсинг, но это выглядит круто и симпатично, на что-то большее я навряд ли способен. Что же ты тут забыл? Ты, отказавшись говорить о том, что задумал, уходишь в смежную комнату, откуда широким лучом в прихожую, где я остаюсь, врывается яркий свет. Дверь захлопывается, и я остаюсь наедине с тёткой, немного жуткой внешне из-за сплошного слоя наколок, покрывающих её обнажённые руки от кистей и до плеч, распространяющихся даже на шею и – частично – лицо. Когда она взглянула на меня и в её носу я заметил маленькое серебряное колечко, ощущение неловкости испарилось. Мне хотелось расхохотаться. Но, кажется, ты как-то говорил, что некрасиво смеяться людям в лицо. Время тянется безумно медленно. Я начинаю жалеть, что отказался от чашки горячего кофе, предложенного дамочкой. Особенно обидно было, когда она сама уселась за своё рабочее место за столом регистрации и нагло стала поглощать ранее предложенный мне напиток. Наконец, когда я уже в десятый раз пролистывал наименее отвратительный журнал, посвящённый экстремальным стрижкам, ты вышел в прихожую, усталый, снова бледный, но вполне довольный. Расплатившись, мы вышли на улицу. - Итак, что ты там выдумал, признавайся, - я изображаю строгость, что, знаю, мне неплохо удаётся. - Хорошо. Только не сердись, - отвечаешь ты с робкой, почти застенчивой улыбкой. Однако по искрящимся весельем глазам я понимаю, что сам ты не считаешь свою мелкую шалость поводом для злости. Поэтому я тоже улыбаюсь. - И почему я должен сердиться? Давай, демонстрируй! – неожиданная догадка заставляет меня хитро прищуриться: - Или тут, на улице, нельзя? Ты понимаешь, о чём я, потому сразу трясёшь головой, краснея: - Нет, смотри, - ты аккуратно убираешь волосы с шеи, киваешь: - Отклей край повязки. Тот мужик запретил, но, думаю, ничего страшного не будет… Я слушаюсь, белая ткань отделяется легко. - Ну, как тебе? – слышу я твой голос с небольшой примесью любопытства и волнения. Я молчу. Если честно, я более чем удивлён. Позади, на твоей шее красуется крупная буква "Т", обведённая жирным кругом. Работа, конечно, интересная, узор, из которого сплетено изображение, своеобразный, но… - Что это значит? – тихо спрашиваю я, осторожно касаясь светлой кожи возле татуировки, заклеивая её опять так, как было. - Пссс… Больно! - Извини, пожалуйста, - вздрагиваю. - Ничего, - ты вздыхаешь, опуская волосы. Они снова чёрными перьями грустного ангела рассыпаются по плечам, скрывают повязку. Большая часть радости куда-то исчезла с твоего лица теперь, когда я вижу его снова. Оборачиваешься ко мне: - Это чтобы мы помнили, не забывали, понимаешь… - ты делаешь паузу, потом с особым ударением произносишь: - Том… Конечно же, моё имя! Как я сразу не догадался? Вернее нет, это ложь. Догадался, потому и не мог поверить… Почему-то мне становится больно, в горле – горький ком. Откуда просятся эти слёзы? Они не счастливые, они причиняют страдание… Серые стены старых кирпичных пятиэтажек словно смыкаются сверху надо мной, сдавливают со всех сторон. - Билл… - я не знаю, что говорить. Я не знаю, как говорить, поскольку чувствую, что должен бороться со слезами, не должен показать их тебе. Я всё равно не сумею выразить всё: и эту боль, и эту нежность, и это страдание от того, что я понимаю: я не заслуживаю тебя, не заслуживаю награды в виде любого счастья после всего, что я делал. Я не могу принять того, что ты предлагаешь, потому что я всё ещё тот из нас, кто ужасающе пуст изнутри, это чувство не уходит, только углубляется в той пугающей разнице между внешним благополучием, видимостью его, и тем душевным пониманием того, что ничего не может быть хорошо. Я молча обнимаю тебя, глубоко вдыхаю твой запах – особенный, успокаивающий, греюсь твоим теплом. Только это помогает справиться с внезапным ощущением глубокой, необъятной пустоты. Ты снова заполнил её своим присутствием, вытеснил, как ночью. Но разве я имею право принимать твою любовь, использовать её, чтобы залечить свои внутренние раны, подлатать сердце? Ведь она, твоя любовь, - это жертва с твоей стороны, жертва, которой я никогда не буду достоин, которую не смогу тебе вернуть, хоть как-то оплатить. - Том… не думай ни о чём. Пожалуйста. Мне просто так хотелось. Я просто люблю тебя, ты же знаешь… - ты чувствуешь моё настроение лучше, чем кто-либо другой. Ты понимаешь меня, как себя самого, иначе как бы ты мог отвечать моим мыслям, не высказанным вслух? Ты изучил меня до последнего винтика, и впервые это не пугает меня. Наоборот, я благодарен тебе за эти тихие слова, которые оборвали напряженную, болезненно натянутую нить моих несчастливых раздумий, слова, которые позволили мне хотя бы временно рассеять туман в голове и вернуться к настоящему моменту – в серый переулок, к тебе, к твоей слабой утешительной улыбке. Вдыхаю ещё раз – глубоко, до головокружения. Приходит покой. - Вот что за молодёжь пошла! – скрипучий голос из-за спины, будто ножом по стеклу, остро царапает нервы. Отпускаю тебя, оборачиваясь. Сгорбленная старушка с котомкой, потряхивая ею, с нескрываемым возмущением уставилась на нас. Глазёнки из-за толстых очков зло поблёскивают. – Парни, что за безобразие! Вон сколько девчонок ходит красивых, одиноких, а вы вон за углом обжимаетесь. Куда мир катится! – старушка ещё раз встряхивает котомкой, сильнее натягивает на голову пушистый берет, в котором она напоминает белый шарик одуванчика, и шаркает в сторону очередного, ещё более узкого переулка, уводящего в по-осеннему грязные городские дворики. - Бабка в кедах, - усмехаешься ты, сжимая мою руку. Я тоже улыбаюсь. Только вот и эта старушонка в потрёпанном пальто и воротником из когда-то давно умершей своей смертью норки, и эта серая безлюдная улочка, и эта татуировка… Почему мне кажется, что всё это – дурные знаки? Наверное, я становлюсь мнительным. Бред! Мы идём к центральной улице, прогуливаемся дальше молчаливо, каждый погружённый в свои мысли. Вот и оживлённый бульвар, ты отпускаешь мою руку. И я замечаю, что мы направляемся прямо к автомобильной стоянке. Но мне не хочется, чтобы этот замечательно начинавшийся день закончился вот так. Моя очередь выбирать пункт назначения, потому мы поднимаемся по невысокой лестнице к умеренно богатым дверям первого попавшегося кафе, которое при ближайшем знакомстве оказалось милым маленьким ресторанчикам, от которых меня, как правило, бросает в дрожь, но не на этот раз. Здесь тепло, не так, как на улице. Промозглая погода остаётся в воспоминаниях, внутри полутемно и уютно. Играет тихая ненавязчивая музыка, стены отделаны деревянными панелями и толстой гобеленной тканью. Это вполне серьёзное место, больше подходящее для семейных или, по крайней мере, романтических пар, чем для молодёжи, но это и к лучшему – я не стремлюсь встретить кого-нибудь знакомого, когда вожу своего брата в кафе. Наш столик в самом углу, над ним – большой круглый абажур, вокруг – мягкие сидения, похожие на диваны без спинок. Не знаю, что на меня находит – заказываю вино. - А кто будет за рулём? – хмуришься ты. - На такси поедем, - шучу я. – Не волнуйся, от одного бокала ничего не будет. Мы обедаем. От вина, выпитого на голодный желудок, мне тепло. Ещё теплее от твоего взгляда. Должно быть, я опьянел, однако в тусклом свете лампы ты кажешься необыкновенным, совершенно нереальным, удивительно красивым даже с этим тяжёлым макияжем, даже с твоей почти болезненной бледностью и худобой. Я пытаюсь вспомнить нас в детстве, но не могу представить твоё лицо. Ты совсем другой. Я не знаю тебя, не помню, будто мы только что познакомились, но я отчаянно хочу узнать. Я смотрю в твои глаза – глубокие, тёмные, таинственные благодаря неровным бликам света из-под абажура, будто в них навсегда поселилась ночь, осталась боль. Я вспоминаю прошлую ночь, и краснею почти до слёз. Да, совсем пьяный. И ехать на такси – не такая уж плохая идея, в конце концов! Заказываю ещё вина… Твои печальные глаза и тонкая, невесомая, нежная улыбка, в которой заметно ещё какое-то снисхождение, когда ты теперь смотришь на меня – от этого сочетания моё сердце колотится быстрее, оно сжимается болезненно и сладко. Я чувствую, что должен – всеми силами – должен прогнать эту тоску из твоего взгляда, должен научить тебя верить мне, верить в меня. Я хочу, чтоб ты понял – я не предам тебя. Не снова. Несмело касаюсь твоей руки. Ты не убираешь её, и скоро наши пальцы снова переплетаются в лёгком пожатии. - Том, запомни вот что: ты для меня дороже всего на свете. Я рад, что ты вернулся таким, каким я тебя знаю… - Спасибо… Билли? – я сжимаюсь внутренне, вспоминая, что ты не слишком любишь это обращение, но в ответ – только выжидательная улыбка. - Что? – спрашиваешь ты спокойно. - Ты у меня самое важное, что есть, - я понимаю, что сказал всё как-то коряво, но ты только расплываешься в довольной улыбке сытого чеширского кота, и я забываю об этом. Мы снова молчим, снова погружены в свои мысли. Но теперь тишина больше не такая напряжённая, не заполнена опасением. В ней только понимание и приятное ощущение усталости. У меня к ней примешивается ещё и лёгкое опьянение. В машине ты садишься за руль. Я всё-таки выпил больше, чем обещал, а ты ограничился из напитков чашкой кофе со сливками. Вот так всегда. Я дремлю рядом с тобой на пассажирском сидении, впервые, наверное, не опасаясь, что ты попадёшь в какую-нибудь аварию и подорвёшь нас обоих к чёртовой матери. Не потому, что я поверил в твои водительские способности. Потому, что, возможно, это было вы наилучшим решением всех проблем… Домой мы приехали около девяти вечера, день промелькнул так быстро, как никогда. Странно, но мать милостиво встретила нас ужином, поинтересовалась, хорошо ли мы провели время, и ничего не возразила против нашего позднего возвращения. Мне кажется, она чувствует, что между нами снова воцарился мир, как чувствовала и нашу необъявленную войну, что снова в доме зарождается дух единой семьи. Или, возможно, она ожидает твоего отъезда, не хочет этого, пытается последние недели сделать более счастливыми для всех нас?.. Мысль о том, что ты всё ещё можешь покинуть этот дом, заставляет меня поёжиться. Я поговорю с тобой об этом. Но не сейчас. Ещё есть время, а я уже не верю, что ты можешь уехать… Так или иначе, нервозность исчезла, а вместе с ней куда-то улетучилась извечная мамина депрессия. После ужина мы остались вдвоём. Ты снял повязку с татуировки. Я помог тебе промыть рисунок и наложить прописанную мазь. - Всё же не стоило этого делать, - бормочу я, рассматривая крупную "Т" на покрасневшей коже. - Но мне хотелось! – в твоём голосе уверенность и улыбка, потому я наклоняюсь ближе и целую тебя позади уха. Хихикаешь и наклоняешь голову в сторону. Ещё несколько поцелуев, которые укладываются в дорожку от уха к ключице, и ты что-то тихо мурлычешь, словно большая чёрная кошка. - Спасибо, - выдыхаю я, обнимая твои хрупкие плечи и утыкаясь лицом в плавный изгиб твоей шеи. Теперь я чувствую, каким может быть счастье.

Поток Мыслей 17: Я выключаю свет, закрываю глаза. Опьянение прошло, но ощущение чего-то радостного осталось. Сон не спешит, хотя усталость приятной истомой разлилась по всему телу. Я позволяю себе погрузиться в мечты, не слишком далеко, чтобы не затронуть глубинные слои, в которых остался терпкий осадок боли и злости. Я вспоминаю прошедшее воскресенье. Этот день слишком счастливый, чтобы быть правдой, слишком яркий, чтобы скоро забыть. Слышу лёгкий шум возле двери, ручка медленно поворачивается. Вместе с этим поворотом сердце начинает биться чуть быстрее. В тусклом ночном свете коридорных бра я различаю твою тонкую фигуру, в руках у тебя зажата твоя подушка. - Можно? – только шёпот, как шелест воздуха, но я слышу, отвечаю только губами: - Конечно, входи. Мы устраиваемся рядом. Ты принёс с собою мятный запах зубной пасты, живое тепло и новую волну спокойствия. - Доброй ночи, - твой голос, произносящий возле самого моего уха эти два слова, заставляет меня улыбнуться – тепло, нежно. С тобой я могу не притворяться тем, кем я не являюсь. Я не сверхчеловек, не крутой пацан. Только твой брат. Или чуть больше. - И тебе также… Я снова закрываю глаза, но на этот раз чувствую, что скоро погружусь в сладкий мир сновидений, без любых кошмаров, когда ты рядом, когда твоя тонкая лёгкая рука отдыхает на моей талии, а плечо чувствует касание кончика твоего носа и равномерное, спокойное дыхание. Уже засыпая, я вспоминаю обед в ресторанчике, то, как было тихо между нами двумя, едва ли сказано несколько слов, но не было ощущения пустоты, натянутости, страха. Я уже почти забыл, как уютно может быть рядом с близким, родным человеком, сколько всего можно выразить только взглядом, улыбкой, вздёрнутой бровью или никому другому не заметным кивком головы. Я не чувствовал этого с тех самых пор, как мы отдалились. И вспомнил я это радостное, умиротворяющее чувство завершённости только благодаря тебе, только рядом с тобой. Я знаю, что должен сохранить нашу близость, это понимание, вновь возникшее между нами, словно мы встретились после очень долгой разлуки и, не узнавая друг друга, заново знакомились, рассматривали с новой стороны. Я должен цепляться за эту нить, которую совсем недавно всеми силами стремился разорвать. Я должен сберечь самое главное – твою любовь. Жаль, что я понимаю это только теперь, на грани потери всего этого. Но… слишком много испытаний тебе пришлось преодолеть, слишком много ты терпел из-за меня, прежде чем я осознал, во что меня превратила погоня за популярностью, постоянная смена масок, в которых я окончательно запутался. Неужели ты бросишь всё это и уедешь? Неужели смиришься с тем, что все твои жертвы были напрасны? Теперь, когда жизнь начала изменяться? Нет, ты не можешь так поступить. Я бы мог, но не ты. Пришло время попытаться оторвать эти маски от лица, пусть даже вместе с кожей, выбросить их и открыться хотя бы перед тобой. Хотя бы ради тебя… С этой радостной, тёплой, правильной мыслью я наконец-то засыпаю. Поток Мыслей 18: Резкий звон будильника вырывает меня из сна. С протяжным, раздражённым стоном нашариваю бешено орущий и вибрирующий на тумбочке мобильный телефон, ищу нужную клавишу. Наконец, шум обрывается. Расслабленно вздыхаю, поворачиваюсь к тебе. Однако вторая половина постели пуста, дверь широко распахнута, шторы раздвинуты. В комнату врывается яркий белый свет, снизу, из кухни, слышится приглушённо работающий телевизор, шипение кипящей воды, потрескивание омлета на сковородке. Пахнет завтраком и домом. Опять кто-то забыл включить вытяжку. Понедельник. И впереди последняя неделя занятий перед долгожданными рождественскими каникулами. Я улыбаюсь, потягиваюсь и соскакиваю с постели, подхожу к окну и останавливаюсь, загипнотизированный искрящейся белизной. Вся улица завалена снегом, он густо налип на линиях электропередач, на ветвях деревьев, плотным ковром устлал крыши соседних домов. Внизу, во дворе, отчим в свитере и шарфе впопыхах расчищает дорожку перед гаражом, а с неба всё сыплются и сыплются белые пушистые хлопья. Наступила настоящая зима. Пусть запоздало, но всё же… Внизу меня ждут завтрак и твоя искренне радостная улыбка, а ещё через полчаса сборов мы в автомобиле выезжаем на шоссе и направляемся к городу. Вокруг трассы лежат высокие сугробы, снег белый, небо белое. Я наблюдаю за тобой, почти не поворачивая головы. Ты смотришь только вперёд, глаза блестят, на губах блуждает лёгкая улыбка. Внутри меня тепло, хотя салон довольно холодный, а печка не совсем справляется с поддержанием подходящей температуры. Не имеет значения. Но вот и город. Какое-то смутное беспокойство охватывает меня, когда с двух сторон дороги вместо мирно лежащих сугробов вырастают высокие дома, тянутся офисы, торговые центры, уже почти готовые открыться и начать работу кафе. Только когда я останавливаюсь в нашем условном проулке и глушу мотор, я до конца понимаю, в чем причина резкой перемены моего настроения. Я не знаю, как быть дальше. Совсем не знаю. Не знаю, что со мной происходит, но каждое движение даётся всё труднее. Что я должен был сделать? Въехать на главную стоянку? Плюнуть на всё и с гордо поднятой головой идти рядом с тобой до самого входа? Что? Но… как все они посмотрят на меня? Никто не поймёт… Я сам виноват, слишком старательно ограждал себя от родства с тобой, оправдывался слишком долго перед ними, так долго, что незаметно сам почувствовал себя виновным, что мои близкие настолько плохи… Что бы ни изменилось в наших с тобой отношениях, для них ты по-прежнему полу-девчонка, ублюдок со странностями – и больше никто. Во многом благодаря мне, но менять что-то уже поздно… Ты замечаешь мою нерешительность, осторожно дотрагиваешься до локтя: - Том, давай пойдём… Я вздрагиваю, умоляюще смотрю на тебя и, наконец, выдавливаю слабое: - Иди, я немного задержусь тут… мне… мне надо… Ты избавляешь меня от необходимости выдумывать что-то на ходу, не пытаясь дослушать, выскакиваешь из автомобиля, бросаешь через плечо "всё в порядке!" – и стремительно, почти бегом удаляешься в направлении школы. Ты всё понял, слишком хорошо понял, так? Я в отчаянной молчаливой злости на себя ударяю кулаками ни в чём не повинный руль, неспешно вылезаю из машины, захлопываю дверцу. Я молюсь, чтобы ты не обиделся, чтобы не потребовалось объяснений. И как я смогу объяснить тебе, что их мнение для меня важнее, чем ты? Тем более что это ложь? Как заставить их понять, как сделать так, чтоб ты понял, как не потерять ничего? Или всё же придётся делать этот невозможный выбор? Невыносимо! Я медленно плетусь на занятия. Первый урок – история, потому я захожу в класс только со звонком, падаю на первое попавшееся свободное место и выключаюсь. Начинает болеть голова от переизбытка неприятных размышлений. Утро, так прекрасно, беззаботно начавшееся, грозило перейти в отвратительно сложный день. В столовой я снова делаю вид, что не замечаю тебя. Мне нужно время, чтобы понять, как поступать теперь. Притворство даётся сложно, однако я привык играть. В своём привычном углу ты сидишь, тихо склонившись над подносом, задумчиво потираешь шею под волосами. Твоя татуировка. Я морщусь, почти как от боли. Если бы в мире было только двое – я и ты – насколько бы всё оказалось проще. Но места вокруг меня заняты моими приятелями – обычная картина. Они, как всегда, смеются, развлекают меня своими тупыми шутками, и на какое-то время, на минуту я забываю о твоём присутствии, погружаясь в такой простой и понятный мир лидерства, бессмысленного общения. Но это блаженное состояние отвлечённости длится слишком недолго. Из него меня выводит странное молчание, удивлённое посвистывание товарищей и твой голос: - Привет, Том. Ну, как ты? Решил свои… дела? – я поднимаю взгляд от гладкой поверхности стола, в которой и так отразился твой силуэт. Какой же ты всё-таки смелый… Стоишь перед нашим столом, куда многие более уважаемые личности, чем ты, даже приблизиться боятся, замер, гордо вскинув голову и вызывающе глядя на моих друзей. Ты улыбаешься – ярко, самоуверенно. В твоём взгляде – весёлые искорки, и, должно быть, только мне заметно, что позади них – напряжённое ожидание. Чего? Ты ждёшь от меня поддержки, которой заслуживаешь? Но понимаешь ли ты, что я не могу, просто не могу показать им, что между нами наладились отношения, более того, что мы делим какую-то тайну! Я тоже моментально перейду в касту неприкасаемых, все эти псевдо-друзья сразу отвернутся от меня, я стану на одну ступень с тобой, если не ниже, но, видит бог, в отличие от тебя, во мне недостаточно силы, чтобы выдержать это… Первым оправляется от удивления и подаёт голос Фридрих: - Хм, парни, смотрите, кто к нам пожаловал! Мисс шлюшка года!.. – следует дружный взрыв смеха, оцепенение проходит. Но на твоей невозмутимости этот выпад едва ли отражается. Ты в упор смотришь на меня, всё ещё ожидая ответа, как будто пытаешься дать понять: плевать, что они говорят, что они думают. Важно не это… Важно то, что мы думаем… Но я не могу. Ларс толкает меня под рёбра в своей любимой грубовато-дружеской манере: - Эй, приятель, ты так и будешь молчать? Язык проглотил? Всё смешивается. Мне хочется вскочить и бежать, куда глаза глядят. Этот выбор. Ты ставишь меня перед ним, не даёшь мне собраться с силами. Неужели… нельзя было немного подождать? Почему – сразу? И ну почему, почему это так трудно? Как получается, что я не могу сохранить одновременно и твою любовь, твоё доверие, и их дружбу, видимость уважения, так необходимого мне? Я знаю, что нужно сказать, но не хватает духу. И никогда не хватит. Неожиданно всё внутри наполняется леденящим холодом. Решение принято. Я верю в тебя, я верю, что ты всё поймёшь, должен понять. Объяснения будут позже. А теперь… - Мои дела тебя не касаются. Уйди, пожалуйста, Билл, - мой голос глухой и сиплый, я сам не узнаю его. Всё ещё в шоке смотрю, как ты беззаботно пожимаешь плечами и, напоследок ослепительно улыбнувшись всем собравшимся, удаляешься, что-то насвистывая себе под нос. Кто-то шлёпает меня по плечу, не замечая, что от этого жеста я вздрагиваю. Снова вокруг оживление, споры, шутки. Но меня окружила плотная завеса тишины. Не могу понять, как я мог так поступить. И ты был так спокоен в конце, только грустил позади своей улыбки. Ты меня понял? Сможешь ли простить? Я храню надежду… Ты не казался разочарованным. Знал ли ты, что я поступлю именно так? Не удивлюсь. Ты всегда знал меня лучше, чем я сам. Но почему мне так больно? Почему я чувствую, что провалил какой-то очень важный тест, не прошёл проверку? Почему я так остро чувствую, что обманул тебя? Может, потому что я сотни раз в последние дни клялся себе никогда не предавать, не ранить тебя, не оставлять одного, мысленно, как заклинание, твердил, что ты самый важный человек в моей жизни, а вот теперь… я противен себе. Какой же я всё-таки трус… Поток Мыслей 19: До вечера ты не разу не встречаешься мне. Занятия закончились рано, ещё почти час я жду тебя в автомобиле, не дождавшись, набираю номер. Только долгие гудки. Еду домой, стараясь ни о чём не думать. Время рассудит. Думаю, ты просто решил, что я должен был уехать без тебя, и пошёл на остановку автобуса. Дома я бросаю ключи на стол, мельком смотрю в зеркало. На нём наклеен маленький листок бумаги. Читаю: "Мальчики, мы с отцом уехали в город, вернёмся утром. Счастливо провести время, ужин на плите, только разогреть. Чао!" Я понимаю, что у матери прекрасное настроение. Они ведут себя так, словно переживают второй медовый месяц. Мама такая, как очень давно, когда была совсем молодая, а мы – совсем дети. Что же, хоть кто-то в этом доме вполне счастлив. Вздыхаю. Сердце сжимается в неприятном предчувствии. Что если ты не поймёшь меня? Не захочешь понять? Как мне быть дальше? Если ты решишь уехать… Едва сбросив обувь, заглядываю в кухню. Так и есть, ты уже дома, хлопочешь возле плиты в мамином переднике. Не поворачиваешься. Я замечаю наушники и проводки, тянущиеся к плееру, висящему на твоей шее. Ещё я замечаю, что на обеих твоих кистях снова широкие, туго натянувшиеся напульсники. Я знаю, что это означает. Бессильно прислоняюсь к дверному косяку, чувствуя, словно внутри всё медленно, постепенно умирает… Наконец, ты замечаешь моё безмолвное присутствие, оборачиваешься. Взгляд острый и болезненно напряжённый. Снимаешь плеер, даже от двери слышно, как разрываются наушники от орущей музыки. И никакой улыбки: - Раздевайся, ужин готов. Мы едим молча, почти не глядя друг на друга. Я не чувствую вкуса, не слышу запахов. Всё кажется пресным, взгляд прикован к твоим бледным тонким рукам, к пальцам, сжимающим вилку до абсолютной белизны в суставах, к твоим чёрным напульсникам. Наконец, я не выдерживаю больше этой гнетущей тишины: - Ты очень сердишься, да, Билл? Прости меня, пожалуйста, слышишь? Я всё объясню… Ты молчишь, только устало закрываешь глаза. Я знаю, мой голос звучит совсем неубедительно. Так всё глупо, неловко. И что я собираюсь объяснять? Не знаю. Только бы не молчать… Ты снова смотришь на меня, на утомлённом белом лице написано выражение чистого страдания. Затем ты встаёшь, подходишь к окну. Оно высокое, от пола до самого потолка. На фоне снегопада, белого, густого, подсвеченного изнутри фонарём, твоя тонкая высокая фигура вырисовывается чётко и резко. Ты смотришь во двор, только бы не смотреть на меня. - Билли, почему ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь… - мои руки дрожат. Я знаю, что виноват, знаю, но, как всегда, мне кажется, что наказание слишком велико, невыносимо… хотя я заслуживаю гораздо большей кары. Тоже встаю, подхожу сзади к тебе, хочу обнять, но ты отшатываешься, словно от мощного электрического разряда. - Не трогай меня, - ты горько качаешь головой. – Это ни к чему. Только больнее… Как глупо… - Но… - Перестань. Я всё равно уеду, не пытайся даже удерживать меня, ты уже пытался. Всё равно из этого ничего не выйдет. Совсем ничего. Мне гораздо лучше исчезнуть. - Билли, - я не знаю, что возразить. Разве есть смысл просить прощения? Стоять на коленях? Слова ничего не значат… Я вижу в твоей позе, что ты настроен решительно. Выражение твоих карих глаз такое, как я привык видеть, если ты решил держаться до конца – во что бы то ни стало. Губы плотно сжаты в одну тонкую линию. Глаза темны и слегка прищурены. Сейчас мне не верится, что эти губы ещё вчера я целовал, что эти глаза смотрели на меня радостно и доверчиво, а я мог впитывать эту твою любовь, купаться в ней. Мне казалось, что я летаю, что я счастлив, что наконец-то всё налаживается. И вот очередная глупая ошибка… Моя ошибка, не твоя. Какой же я дурак! - Ты ведь ничего не чувствуешь ко мне, верно?.. – твой голос тих, но он рассекает молчание, словно взрывная волна. - Как ты можешь так думать, Билл? – на меня накатывает отчаяние. – Что ты говоришь, Билли… Ты хоть понимаешь? Ты киваешь: - Прекрасно понимаю. Ты только используешь меня, только хочешь, чтоб я остался тут. Знаешь, даже если это не продолжение твоей паршивой игры, ты всё равно не чувствуешь того, что чувствую я. Всё только притворство, забавно, так? – ты вздыхаешь. Мои руки бессильно опускаются. Я не осмелюсь обнять тебя, приблизиться к тебе после этих слов. Неужели ты веришь в то, что говоришь? Ты продолжаешь: - Я для тебя что-то вроде игрушки, домашнего животного. - Это неправда, - пытаюсь возражать я, но мой дрожащий голос не заслеживает доверия. Даже моего. - Ты знаешь, что правда. Ты совсем не любишь меня. Они тебе важнее и нужнее меня. Они, кто при первом удобном случае предаст тебя, втопчет в грязь. Да, их намного интереснее считать друзьями, любить их, подлизываться, изображать из себя что-то. Да, понимаю. Я – это скучно. Я – это только временное развлечение, способ оригинально провести время, - твоё лицо на секунду искажается отвращением. – Мне больно говорить такое. Ещё больнее знать, что это правда. Я надеялся, что ты снова стал прежним. Я ошибся. Прости, Том… Ты разворачиваешься на месте и поспешно выходишь из кухни, оставив меня в одиночестве. Я снова сажусь за стол, начинаю машинально доедать свой ужин. Не ощущаю ничего. Только внезапно возвратившуюся пустоту. Вот так. Я использую тебя? Развлекаюсь, чтобы убить скуку? Мне просто льстит, что ты любишь меня – и всё? Не может быть… Но вдруг, вдруг ты прав? Голова начинает пухнуть от этих вопросов. Но неужели ты сам не можешь понять, насколько дорог, нужен мне? Неужели правда считаешь, что я мог играть тогда, когда мы были только вдвоём? Нет… я… я не смогу без тебя… Поток Мыслей 20: Через неделю я сам отвожу тебя на вокзал. С родными ты простился ещё дома, мама не захотела плакать на перроне – она сказала так, объясняя нежелание провожать тебя. И пусть. Всё уже решено, всё готово. Вещи упакованы, внесена плата за оставшиеся полгода обучения, о жилье договорились с тётей… Прошло Рождество – тихо, непривычно грустно. Мы провели его дома, с семьёй. И всё. Две недели прошли медленно – и в то же время незаметно, серо и пусто. Мать с отчимом ещё несколько раз уезжали в город, ты ездил за покупками, менялся. Мы почти не говорили наедине. Как раньше. С одной лишь разницей – теперь ты игнорировал меня, моё присутствие, попытки завязать беседу. На перроне пусто, почти безлюдно. После рождественских праздников не много людей собралось в дорогу. Твои чемоданы покрылись снегом, я переминаюсь с ноги на ногу – холодно. Ты прячешь лицо в воротник короткого – по колено – чёрного пальто. Мама заставила тебя постричься, хотя, надо сказать, ты не был против этого. В тот день мы единственный раз говорили. Ты сидел один в гостиной. Изрядно укороченные волосы, собранные на затылке в куцый пучок, открывали шею. Там, где была прежде буква "Т". Проходя мимо, я остановился, подошёл ближе. Ещё издали я увидел, что что-то изменилось. Теперь буква была перечёркнута двумя горизонтальными линиями, напоминая иероглиф, но только очень смутно. - Что это? – не сдержался я. Удивительно, но ты понял, о чём я. Ещё более удивительно, что ты ответил: - Маленькое исправление. - Что оно означает? - Ничего… Хотя… можешь считать, что это от английского "Think". Чтоб я впредь сначала думал… Я вышел, ничего больше не говоря. Перед отъездом ты не только постригся, но и вынул серёжку из брови. Теперь ты даже не накрашен. Вполне обычный. Незаметный. Как все. Но не для меня. - Значит, новая жизнь, так, Билли? Ты только вздыхаешь: - Так будет намного лучше. Я смотрю в серое небо. Из него сыплется снег. Он падает мне в глаза, медленно тает на губах. Вдали слышится перестук колёс, приглушённый звон светофора на переезде. Из снежной пелены уже показалась голова неспешно ползущего к платформе поезда. - Билл, скажи честно, ты меня ещё любишь? Ты смотришь на меня укоризненно: - Тебе не всё равно? - Нет. - Не люблю. - Это неправда! Билли, останься, прошу тебя… Ты качаешь головой, не обращая внимания на мои слова. - Я люблю тебя, слышишь? – я не верю, что всё же говорю эти слова. Признаю их и перед тобой, и перед собственным сердцем. Но я сказал. И я верю в то, что произнёс. Более того, это чистая правда. - Прости, Том, твои слова опоздали. Мне безразлично, что ты чувствуешь. - Но Билл… ты же любил меня. - Всё проходит, пойми. Наверное, наши биоритмы не совпадают, - шутишь ты с грустной улыбкой, подходишь ближе, поправляешь мой шарф. – К тому же, подумай, это бессмысленно. Я изгой здесь. Не будь и ты им. Мы должны понять, что у нас две разные судьбы. Мы должны жить сами по себе. - Но я понял, что люблю тебя! Мне плевать на них! Я докажу… - Так ли? Не стоит. Чем ты можешь доказать? Словами? Бесполезно. Поступком? Что ты сделаешь? Сиганёшь с моста? И чего ты добьёшься? Нет, я не смогу поверить. Не хочу больше переживать эту боль, опять и опять. Я так давно любил тебя, что успел слишком много передумать… Это не принесёт счастья. Только муки. Только разрушит жизнь, убьёт нас. Подумай – и тоже поймёшь. Мы должны забыть друг друга. Мы только братья, в конце концов… Ты сможешь жить без меня, да и я без тебя… - ты улыбаешься только уголками губ, в глазах – влажный блеск сдерживаемых слёз. Руки в кожаных перчатках всё ещё цепляются за мой шарф. Поезд останавливается, уже объявлена посадка. Но мы продолжаем смотреть друг на друга. Это – прощание, конец всему. Конец моей надежде. - Ты ведь будешь приезжать в гости? – отрицательный взмах головой. – Тогда когда я тебя снова увижу? Ты пожимаешь плечами: - Не знаю, - ты слишком холодный, непривычно отстранённый. Ты не похож на себя с этой причёской, без косметики, в строгой обычной одежде. Я вспоминаю, что ты не упаковал с собой большую часть своей прежней, излюбленной экипировки: узкие джинсы, майки со странными рисунками, блестящие побрякушки, ремни с огромными серебряными пряжками, косметику, лаки. Тебе это больше не понадобится. Там, куда ты направляешься, ты сможешь вернуться к нормальной жизни, сможешь прекратить прятать свою боль, свои чувства за пугающей гротескной маской тёмной куклы. Осколки твоего разбитого образа лежат дома, разбросаны всюду: в шкафу, в столе, по всей как-то сразу опустевшей без тебя комнате. Мне в голову приходит сравнение тебя с бабочкой, освободившейся от своего кокона, в который она прячется сама. Но это не слишком удачная параллель, не в твоём случае. Ты отпускаешь меня, поднимаешь заснеженный чемодан. Сердце сжимается, на глазах у меня предательски выступают слёзы: - Я буду скучать. В ответ ты порывисто обнимаешь меня, на секунду стряхивая с себя холодное оцепенение. Я ловлю твои губы, лихорадочно целую их, и ты впервые за последнее время не отталкиваешь меня, только прижимаешь ближе. Но я не чувствую того трепета, порхания сотен бабочек внутри меня, как раньше. Этот поцелуй скорее украден, чем подарен. Он горький от слёз и от предчувствия расставания. Я отстраняюсь, становится только больнее. Кажется, я начинаю понимать тебя. И это понимание даётся нелегко. - Вот видишь… - я понимаю, о чём ты говоришь. Об этом поцелуе. Я смотрю в твоё лицо – чистое, белое, как этот снег. Из твоих глаз текут уже ничем не сдерживаемые слёзы. – Мне пора, - шепчешь ты. Я помогаю тебе поднять в вагон сумки, донести до места, указанного в билете. Тут тепло, стёкла запотевшие от дыхания многих людей, шумно. Здесь всё отличается от пустынного перрона. Ты ещё тут, рядом со мной, но уже принадлежишь не мне, а другим, живёшь совершенно другой жизнью, клочок которой я теперь вижу и сохраню в памяти, но в ней я чужак. Мы уже простились там, под белым зимним небом. Тут мы никто друг для друга. Я не хочу больше надрывать свою душу. Кратко, формально обнимаю тебя. - Пока! Ты вдруг будто вспоминаешь что-то, роешься в кармане, достаёшь оттуда диск и протягиваешь мне: - Вот, возьми. На память. И прощай. Я выхожу из вагона, снова на холодный, продрогший перрон, снова в свою жизнь. Чувство, будто покидаю машину времени. Через несколько минут двери вагона с шипением закрываются, поезд мягким рывком трогается с места, всё быстрее, переговариваясь с рельсами, удаляется от платформы. Ещё долго стою один, сжимая в руках твой диск. Снег сыплет всё гуще, я замечаю, что темнеет, мороз становится крепче. Никого рядом, никто не видит, если не считать старого дворника на противоположной стороне путей, отбивающего лёд со ступеней переходного моста. Он занят делом. И я плачу, плачу навзрыд, слёзы почти замерзают на глазах, ледяной ветер, врываясь в лёгкие, обжигает изнутри. Мне безразлично. Я не знаю, как жить дальше. Вместе с тобой из моей жизни исчезло что-то слишком важное, чтобы забыть, слишком большое, чтобы осознать прямо сейчас. Сразу стало как-то пусто, тоскливо, в душу закралось болезненное предчувствие одиночества. Я продолжаю стоять один. Сердцем знаю, что сам виноват во всём, но рассудок озлобленно начинает обвинять тебя. Видимо, такова моя природа. Наверное, ты прав, покидая меня. Я не стою твоей любви – ты по-прежнему слишком чист не только для меня – для всего нашего мирка, в котором нам приходится жить тут. Ты был моим ангелом-хранителем… Я пытался сжечь твои крылья, но ты спасся – и улетел от меня. Я наказан. Наверное, в этом и есть высшая справедливость. Я изменюсь, изменюсь, но доказать этого мне уже не удастся… Холодный ветер, наконец, иссушает мои слёзы. Приходит покой – покой безнадёжности и отчаяния. Что мне делать теперь, без тебя? Я вспоминаю, что всё ещё держу в руках твой прощальный подарок. Иду в машину, расслабляюсь в её теплоте, открываю прозрачную коробку. Кроме диска, из неё выпадает листок. " Здравствуй, Том! Или лучше сказать – прощай? Так или иначе, я надеюсь, что тебе понравится мой маленький подарок. Я записал для тебя песню. Одну, правда, но она о нас. Мне жаль, что мы больше не встретимся, но это так. Можешь не пытаться меня искать, звонить мне… Для тебя я исчезаю навсегда. Будь счастлив, и я тоже попробую… Теперь точно – прощай, Билл" Машинально вставляю диск в плеер, почти сразу, через лёгкое потрескивание, из динамиков доносится тяжёлая, грустная музыка. Потом твой голос… Ты и раньше прекрасно пел, но теперь… Это замечательно, лучше, чем что-либо другое… Мне хотелось бежать назад, В темноту городских проспектов. Мне хотелось весь мир взорвать, Чтобы каждый страдал, как я. Мне хотелось закрыть глаза, Чтобы больше не видеть света, Не грешить, не любить, не знать, Как непросто терять тебя. Мне хотелось разбить мой ад На осколки, на сотни блёсток, Чтобы чувствовать жизнь и боль, Чтобы снова была гроза. Мне хотелось идти назад, Мне хотелось, но было поздно. И теперь я прошу: позволь Мне хотя бы закрыть глаза… Песня закончилась. Руки, влажные и холодные, до боли сжимают руль, мимо мелькают сугробы, освещённые красноватым сиянием фонарей, остальной мир уходит в темноту. Только дорога, только снег за ветровым стеклом, только невыносимая боль где-то в области сердца. Мотор равномерно гудит, но и в нём мне слышится музыка. Твоя музыка. Слушаю её ещё и ещё раз. Темнота синевато-чёрного неба расплывается в радужной дымке непрошенных слёз. Если бы я был сильнее, я вы просто свернул с этого моста, за ограждение, в воду, прочь от всего. Я бы сбежал в пустоту и неизвестность смерти. Или, если бы я был сильнее, я удержал бы тебя, оставил рядом с собой, я на каждом перекрёстке кричал бы, что люблю тебя, каждую минуту доказывал бы это, пока ты не осмелился бы поверить. Если бы я был сильнее… Сколько путей было бы… Но я слабак, я ничтожество, и единственное, что не остаётся, безнадёжно плакать, как ребёнок, беспомощно и тихо, всхлипывая и бессильно цепляясь за руль. Я могу только плакать, вслушиваясь в твой сильный и нежный голос, только ехать домой, к своей прежней жизни, зная, что ничего не способен изменить, зная, что ты любишь меня, и зная, что это – конец. ~OWARI~

ыхыхыхы....как грустно...И очень здорово

ыхыхы....и стих очень красивый и текст...спасибо

просто супер. афтору гремми!! это мой любимый текст

Вот небольшая авторская статья по поводу семейных отношений http://www.liveinternet.ru/users/in-light/post152557361/ - читайте и слушайте, много полезной информации