Осознание смысла человеческих страданий для Достоевского является важным мотивом его литературного творчества. На днях читал М.М. Дунаева - его размышления о Федоре Михайловиче, очень понравилось. Некоторые мысли в самую точку, думаю, что они заслуживают внимания. Но правда, каждый выбирает сам, что ему важнее.

Приведу небольшой отрывок М. Дунаева: «Достоевский проводит своих героев, и за ними и читателя, через жестокие скорби. Он мучит всех, и многие ему этого не прощают. Но ведь и всякое познание идеала, постижение образа Божия - есть непременная мука ( при подлинно духовном их восприятии). Мука, ибо постигаемый идеал налагается на собственную личность каждым познающим – и это непереносимо. И никуда не деться от этого - страшно. За всяким мучительным художественным созданием Достоевского стоит требование сопоставления своего без-образия с образом утраченным. Но тут скорби из тех, о коих сказано: «…многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие» (Деян14.22).
Подобный эстетический принцип находится в контрастном противоречии с интенциями эвдемонической культуры. «Теперь же все действительно хотят счастья. Надо всем науки… Общество не хочет Бога, потому что Бог противоречит науке. Но вот и от литературы требуют плюсового последнего слова- счастья. Требуют изображения тех людей, которые счастливы и довольны воистину без Бога и во имя науки и прекрасны, - и тех условий, при которых все это может быть, то есть положительных изображений.
Если хотите, человек должен быть глубоко несчастен, ибо тогда он будет счастлив. Если же он будет постоянно счастлив, то он тотчас же сделается глубоко несчастлив».
Этот парадокс Достоевского вовсе и не парадокс: он кажется таковым лишь при совмещении на едином уровне двух противоположных систем – сотериологической и эвдемонической. Безбожное стремление к счастью есть несчастье гибели души в самодостаточных наслаждениях. «Ибо ты говоришь: «Я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ и слеп и наг» (Откр3,17).
Страдание, через которое изживается грех, очищает душу и дает истинное счастье ее обладателю. Критерий земного счастья не выходит за рамки земного существования и при взгляде из вечности они представляются слишком ничтожными. Критерии счастья духовного обретаются в вечности, в самоограниченном земном мире они постигнуты быть не могут и оттого отвергаются при всяком неверном миропостижении.
Страдание для Достоевского не самоценно: оно лишь средство к избавлению от душевной нечистоты, и оттого не желанного,- неизбежно. Тут не душевный мазохизм, в чем порой обвиняли писателя духовно нечуткие люди, а религиозно напряженное стремление от собственного – без-образия к постижению образа Божия.