Это цитата сообщения Томаовсянка Оригинальное сообщение
Ольга Фёдоровна Берггольц: «Никто не забыт и ничто не забыто»
Читает Ольга Берггольц
Отрывок из поэмы «Твой путь» — о Доме радио в Ленинграде
Нет слов, чтобы описать то, что Ольга Берггольц сделала для осажденного Ленинграда. Ее называли ласково: «Муза», «Мадонна блокады». Самым дорогим подарком для нее была немудреная народная фраза: «Наша Оля»… Ах, как она умела находить сердечные слова – «Что может враг? Разрушить и убить. И только-то. А я могу любить...».
Ольга Фёдоровна Берггольц – женщина с поистине трагической судьбой. Она родилась в Петербурге 16 мая 1910 года в семье врача. Отец очень ценил стихи своей маленькой дочери и содействовал их публикации в заводской стенгазете.
С 1925 Ольга Берггольц состояла в литературной молодёжной группе «Смена», где и познакомилась со своим будущим мужем – Б. П. Корниловым. С 1926 поэтесса училась на Высших государственных курсах искусствоведения при Институте истории искусств, а в 1930 выпускница Ленинградского университета филологического факультета уезжает в Казахстан, где работает в местной газете «Советская степь».
После развода с мужем и нового брака она вновь возвращается в Петербург, где сотрудничает с газетами «Электросила», "Литературный Ленинград".
Берггольц Ольга - Запретный дневник (читает Наталья Данилова) из дневника 1939-49
Большое несчастье в семье – смерть двух дочерей поэтессы, заключение в тюрьму по ложному обвинению и смерть мужа Николая Молчанова – породило новый всплеск литературной деятельности. Выходят её новые книги: очерки «Годы штурма», сборник «Стихотворения».
В блокаду Берггольц работала на радио, ее тихий голос был голосом самого города. Как и все в блокаде, жила лишь на одном хлебе – 200 граммов в день.
Перед лицом твоим, Война,
я поднимаю клятву эту,
как вечной жизни эстафету,
что мне друзьями вручена.
Их множество – друзей моих,
друзей родного Ленинграда.
О, мы задохлись бы без них
в мучительном кольце блокады.
Об этом времени ее «Ленинградская поэма», «Февральский дневник», «Говорит Ленинград», посвящённые защитникам Ленинграда.
Ольга Берггольц стала символом стойкости советского народа.
«Строгий и скупой на слова Ленинград творил о ней легенду, особый ленинградский миф, в котором все было правдой, – писа
[показать]л Павловский. – Ольгу Берггольц, недавнюю комсомолку, молодую коммунистку, называли «ленинградской мадонной», подвижницей, святой!..
Ее стих, ее голос какое-то время, в самую тяжелую, смертельную пору, жил исключительно в эфире.
Я говорю с тобой под свист снарядов, угрюмым заревом озарена. Я говорю с тобой из Ленинграда, страна моя, печальная страна…
Ее душа и слово были настроены так, чтобы постоянно впитывать и удерживать в себе страдание людей, постоянно идти на боль, как на костер, чтобы, обуглив душу, обратить страдание в силу, отчаяние – в надежду и даже саму смерть – в бессмертие. Судьбою Ольги Берггольц стали мужество, страдания и победоносное терпение блокадного города».
Ольга Фёдоровна Берггольц выносила в душе своей и подарила Родине строчку, которую знает теперь любой русский: «Никто не забыт и ничто не забыто».
[показать]Свои поэтические сборники последних лет Ольга Берггольц часто завершала стихотворением «Ответ».
А я вам говорю, что нет напрасно прожитых мной лет, ненужно пройденных путей, впустую слышанных вестей. Нет невоспринятых миров, нет мнимо розданных даров, любви напрасной тоже нет, любви обманутой, больной, ее нетленно чистый свет всегда во мне, всегда со мной. И никогда не поздно снова начать всю жизнь, начать весь путь, и так, чтоб в прошлом бы - ни слова, ни стона бы не зачеркнуть. *****
Есть время природы особого света,
неяркого солнца, нежнейшего зноя.
Оно называется бабье лето
и в прелести спорит с самою весною.
Уже на лицо осторожно садится
летучая, легкая паутина...
Как звонко поют запоздалые птицы!
Как пышно и грозно пылают куртины!
Давно отгремели могучие ливни,
всё отдано тихой и темною нивой...
Всё чаще от взгляда бываю счастливой,
всё реже и горше бываю ревнивой.
О мудрость щедрейшего бабьего лета,
с отрадой тебя принимаю... И всё же,
любовь моя, где ты, аукнемся, где ты?
А рощи безмолвны, а звезды всё строже...
Вот видишь - проходит пора звездопада,
и, кажется, время навек разлучаться...
...А я лишь теперь понимаю, как надо
любить, и жалеть, и прощать, и прощаться.
1956, 1960