Сергей Пичугин (г. Рига, Латвия) - первая премия (50 000 рублей).

Памяти Осипа Мандельштама

ЛАГЕРНАЯ СКРИПКА

Мы садимся с тобою над мороком вечной зимы
томик влажных стихов продышать, и внимать до рассвета,
как в кипящей пурге засыпают река и холмы,
как стихают открытые струны усталого ветра.

Верно в ушко игольное вдета воздушная нить,
от стигийской воды зеленеют небесные грядки.
Вечный слух заострив, слышишь пенье своих аонид,
точно соты медовые, чудо вкушаешь украдкой.

И хоть пишется – клич, но читается правильно: ключ.
Так сердца отворяет любовь, согревая любого.
И как брат в темноте из толпы, подбородком колюч,
поднимается пеньем с колен изнуренное слово.

И в растущем жару, на клеймёной простынке дрожа,
в жаркой шубе тайги, на лиловой подушке рассвета
головой запрокинут в зарю, вспоминаешь, кружа,
Петербург и Воронеж, Москвы ассирийское лето.

По расстрельным реестрам чернильные пальцы скользят
в кабинетах бездонных ночных, под светильником строгим.
Отступает Господь, и грядёт эволюция вспять,
и спускается в страхе страна к кольчецам, усоногим…

Нас со струганых нар на заре, в продымлённом тряпье
поднимают куранты таежные – рельс индевелый,
и уходит барак поутру по таежной тропе,
снежной хвоей хлеща, на мороз, на сухие расстрелы.

И в сиреневой дымке небесной обновой звенит
клин замученных душ, отлетая из волчьих оврагов,
из безвестных могил именами восходит в зенит,
затихающей лагерной скрипкой над снежным бараком.

Здесь грядущее мечено знаками новой беды.
Медлит в путь Моисей, и слезами глаза его застит:
Сколько лет мне народ по промёрзшей пустыне водить,
чтобы умер последний мужчина, родившийся в рабстве?

Вереницей ослепших теплушек идут поезда.
Небеса, точно спирт на губах. От печалей сыновних
отдыхает Амур, и в пурге прорастает звезда,
полыхают сухие поленья на дальних зимовьях.

За коршунницу-ночь, за воронежские васильки,
за военные астры твои, за последнюю зиму
зачерпну голосистой водички у Черной реки,
а у речки Второй – опустевшую флягу закину.



ПОЭТ
...На берега пустынных волн,
В широкошумные дубровы...
(А.С.Пушкин «Поэт»)

Кто музы твои, из пенат совершивший побег
избранник отечества, жрец аполлоновой страсти?
Увядшей листвою просодий осыпался век,
купальнями мраморных статуй, их ног и запястий.

На мокром песке ты пророчества пишешь прутом,
гореньем сведённый с ума, как замоленный инок.
Всемирная жизнь – муравейник, кипящий трудом,
в тревожное небо растёт вавилоном хвоинок.

Объятый огнём и цифирями древний дракон,
пронзённый Георгием, чудо в волнуемом мире,
алмазным пророческим даром шута окрылён,
ночами ты пробуешь струны на краденой лире.

Жемчужины звука, фонемы алеющий зов,
улитка пространства и слуха младенческий хрящик
растут в человеческом ливне родных голосов,
свежея колодцами гласных, листвою шипящих.

Ты черпаешь тающий звук, и волнение скул
сужается искоркой в чёрном зрачке игуаны.
И ночью за тысячи миль обоняньем акул
ты чувствуешь слово, как каплю крови в океане.

Солёные судьбы, великое множество лиц
стоят, озареньем оттиснуты у изголовья.
А кипы ночами исписанных, волглых страниц
запятнаны болью и радостью, тьмою и кровью.

Во льдах семикнижий, над стаей чернеющих нот
небесной цыганкой поёт негасимая флейта.
Израненный воздух рассветных библейских длиннот
сияет скрижалями в тайном ковчеге Завета.

Из дарохранительниц ночи – заветная вязь –
горячий клавир! небеса поднимаются выше!
А утром, живой океанской водой осенясь,
мы с грохотом сдвинем столы поэтических пиршеств.