Что мы знаем о настоящих поэтах - только то, что они уходят. Уходят не по английски, а заплатив очень дорогую цену своей жизнью, часто очень очень бысто стекающей лёгким свечным воском.
«Я проклят собой
Осиновым колом — в живое
Живое восстало в груди —
Все в царапинах да в бубенцах.
Имеющий душу — да дышит. Гори — не губи...
Сожженной губой я шепчу,
Что, мол, я сгоряча, я в сердцах —
А в сердцах-то я весь!
И каждое бьется об лед, но поет.
Так любое бери и люби.
Не держись моя жизнь —
Смертью вряд ли измерить.
И я пропаду ни за грош.
Потому что и мне ближе к телу сума.
Так проще знать честь.
И мне пора —
Мне пора уходить следом песни,
которой ты веришь.
Увидимся утром.
Тогда ты поймешь все сама».
"17 февраля 1988 года, в середине дня, он выбросился из окна ленинградской квартиры на проспекте Кузнецова. Потом в зале рок-клуба был большой концерт его памяти и поминки в красном уголке. Приехали музыканты из разных городов, мать, отец и сестра из Череповца. Похоронили Сашу Башлачева на огромном Ковалевском кладбище, к северу от города. При том, что народу повсюду было очень много, тишина стояла полная. Не было ни речей, ни причитаний о «молодости» и «безвременности», ни даже плача в голос. Вплоть до самого опускания гроба. Это молчание говорило о многом. В первую очередь о тяжелейшем чувстве вины. Наверное, каждый здесь мог бы чем-то помочь Саше Башлачеву, пока было не поздно, но не сделал этого".

"Поэты идут до конца.
И не смейте кричать им: «Не надо!"

Но как помочь поэту не сгореть, засунуть себя в тугую смирительную рубашку рутины и обыйденности, как удержать его лёгкое поэтическое тело, рвущееся в полёт навстречу своей, может быть, последней, лебединой песне? Да и стоит ли, как бы это не кощунственно звучало. Невозможно спасти поэта от себя самого. Затушите свечу на половине, жалея её, но она даст ровно вполовину меньше света, чем могла бы дать. А сколько душ она могла бы согреть и осветить....
«Перегудом-перебором
Да я за разговорами
не разберусь,
Где Русь, где грусть.
Нас забудут, но не скоро,
А когда забудут, я опять
вернусь».
Александр Башлачев родился в Череповце. Окончил Уральский университет, факультет журналистики. После окончания университета начал работать в череповецкой газете «Коммунист». Через полгода оставил место службы, отдавая все силы сочинительству и выступлениям на концертах. Мог бы стать хорошим журналистом, а стал могучим поэтом и певцом. Учась в университете, играл с местными рок-группами. Написал несколько песен для свердловской группы «Наутилус Помпилиус», тогда еще никому не известной. (Магнитоальбом «Али-баба и сорок разбойников», 1982.)
Жил в Ленинграде и Москве, ездил с гитарой по стране.
Про его творчество - в его песни нужно вживаться. Это целый космос, имеющий множество оттенков, голосов, ведущих диалог друг с другом и слушателем. Поражает дар Башлачева простыми словами сказать о многом, о вечном и глубоко личном, почти интимном. Образ часто возникает между строк. И уловить его - значит понять душу поэта, вынуть сердцевину его песни. Монолог у Башлачёва всегда направлен на отклик, на ответную реакцию. Автор не навязывает слушателю свое отношение, а ставит его перед загадкой, заставляет размышлять, понимать и чувствовать.
Да что там говорить высокопарными словами про простого российского рокера. И пусть некоторые строки пропускаются, отсутствуют слова, рифма свободно гуляет сверху вниз - песня словно проявляется на бумаге, проступает как изображение на фотографии. Кажется, что в стихотворных строчках он уже слышал, «видел» музыку. Ноты он знал, но песен своих не записывал никогда. Работа над музыкой и стихами шла постоянно. На концертах он пел и играл по-разному, все время искал новые ритмы, новые музыкальные фразы. Случались и такие концерты, которые он тяжело переживал, но никогда, никому ни при каких обстоятельствах не жаловался и не винил публику. Правда, непонимание своих песен воспринимал мучительно, с болью, но сжигая обиды, принимался за новые. Он хотел быть понятым, но может ли быть понятым настоящий поэт, да еще при жизни?
Чтобы убедиться, что стихи и музыка слиты в едином образе, достаточно услышать песню «Абсолютный вахтер». Это вальс, но не беспечный и сентиментальный, а страшный, трагичный, безысходный и ассоциируется с механической, регламентированной схемой — жесткой, тупой и агрессивной. Вальс становится символом определенной эпохи, документом своего времени.

АБСОЛЮТНЫЙ ВАХТЕР

Этот город скользит и меняет названья.
Этот адрес давно кто-то тщательно стер.
Этой улицы нет, а на ней нету зданья,
Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер.

Он отлит в ледяную, нейтральную форму.
Он тугая пружина. Он нем и суров.
Генеральный хозяин тотального шторма
Гонит пыль по фарватеру красных ковров.

Он печатает шаг, как чеканят монеты.
Он обходит дозором свой архипелаг.
Эхо гипсовых горнов в пустых кабинетах
Вызывает волнение мертвых бумаг.

Алый факел - мелодию белой темницы -
Он несет сквозь скупую гармонию стен.
Он выкачивает звуки резиновым шприцем
Из колючей проволоки наших вен.

В каждом гимне - свой долг, в каждом марше - порядок.
Механический волк на арене лучей.
Безупречный танцор магаданских площадок.
Часовой диск-жокей бухенвальдских печей.

Лакированный спрут, он приветлив и смазан,
И сегодняшний бал он устроил для вас.
Пожилой патефон, подчиняясь приказу,
Забирает иглой ностальгический вальс.

Бал на все времена! Ах, как сентиментально...
И паук - ржавый крест - спит в золе наших звезд.
И мелодия вальса так документальна,
Как обычный арест, как банальный донос.

Как бесплатные танцы на каждом допросе,
Как татарин на вышке, рванувший затвор.
Абсолютный Вахтер - ни Адольф, ни Иосиф,
Дюссельдорфский мясник да пскопской живодер.

Полосатые ритмы синкопой на пропуске.
Блюзы газовых камер и свинги облав.
Тихий плач толстой куклы, разбитой при обыске,
Бесконечная пауза выжженных глав.

Как жестоки романсы патрульных уставов
И канцонов концлагерных нар звукоряд.
Бьются в вальсе аккорды хрустящих суставов
И решетки чугунной струною звенят.

Вой гобоев ГБ в саксофонах гестапо
И все тот же калибр тех же нот на листах.
Эта линия жизни - цепь скорбных этапов
На незримых и призрачных жутких фронтах.

Абсолютный Вахтер - лишь стерильная схема.
Боевой механизм, постовое звено.
Хаос солнечных дней ночь приводит в систему
Под названьем... да, впрочем, не все ли равно.

Ведь этот город скользит и меняет названья,
Этот адрес давно кто-то тщательно стер.
Этой улицы нет, а на ней нету зданья,
Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер.

Любопытная деталь — Саша всегда носил на шее колокольчики. На концертах они вторили гитаре, дополняя выступление различными смысловыми оттенками. То они были бубенцами коней, то это были колокола славы, то... «да что там у тебя звенит, какая мелочишка.»

"Значит, всё. Заряжай — поехали!
Загремим, засвистим, защёлкаем!
Проберёт до костей, до кончиков!
Эй, братва! Чуете печёнками
Грозный смех русских колокольчиков?
Век жуём матюги с молитвами,
Век живём — хоть шары нам выколи.
Спим да пьём сутками и литрами.
Не поём. Петь уже отвыкли.
Долго ждём. Все ходили грязные,
Оттого сделались похожие.
А под дождём оказались разные.
Большинство — честные, хорошие.
И пусть разбит батюшка
Царь-колокол —
Мы пришли с чёрными гитарами.
Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл
Околдовали нас первыми ударами.
И в груди — искры электричества.
Шапки в снег — и рваните звонче-ка.
Свистопляс! Славное язычество!
Я люблю время колокольчиков! "

«Небо над нами — это колокол без языка. Раньше язык был, но теперь небо пустое, и мы — рассыпанные по полю колокольчики...» — так объясняет А. Башлачев свою программную вещь «Время колокольчиков», ставшую гимном рок-движения.
Он говорил: "Вот вы думаете, что вы хорошие, но это оттого, что давно не гляделись в зеркало. Я ставлю его перед вами — «станут страшным судом по себе вас судить зеркала». Смотрите и кайтесь. Покаяние приведет вас к очищению, очищению через страданье". Саша любил людей. Он пел для того, чтобы сделать их лучше.

«Имя имен
Да не отмоешься, если вся кровь —
Да как с гуся беда и разбито корыто.
Вместо икон
Станут страшным судом по себе нас судить зеркала.
Имя имен
Вырвет с корнем все то, что до срока зарыто
В сито времен
Бросит боль да былинку, чтоб истиной к сроку взошла».

Он пел сначала по квартирам и подвалам, а потом, когда стало «можно петь», — на знаменитых фестивалях: Ленинградском, Черноголовском, на концерте в честь создания Всесоюзной рок-федерации в Свердловске... До самого последнего времени не соглашался записывать: «мы к этому еще не готовы» — да так и не успел. Хотя, случалось, выходил на сцену в составе импровизированного трио с Костей Кинчевым и Славой Задерием. Создал за эти считанные годы около пятидесяти песен, хотя некоторые — «Ванюша» или «Егор Ермолаевич» — песнями не назовешь, жанр этот пока не имеет названия, но каждая из «больших» вещей Башлачева содержит в себе целый философский мир, как эпические поэмы древности. Саша был человеком, абсолютно чуждым всякой пустой суете, сопровождающей творчество. Он нуждался в деньгах, но выступал не там, где больше заплатят, а там, куда приглашают симпатичные и близкие по духу люди. Он искренне радовался, встречаясь со слушателями, но никогда не стал бы «пробиваться» в престижные залы, в международные шоу, на телеэкран. Он не избегал всего этого, он просто был ВНЕ, абсолютно естественно и искренне, может быть, лишая себя каких-то сиюминутных выгод, хотя, «мертвякам припарки, как живым медали...»:

Лихо

"Если б не терпели - по сей день бы пели.
А сидели тихо - разбудили Лихо.
Вьюга продувает белые палаты.
Головой кивает хвост из-под заплаты.

Клевер да березы. Полевое племя.
Север да морозы. Золотое стремя.
Серебро и слезы в азиатской вазе.
Потом - юродивые-князи нашей всепогодной грязи.

Босиком гуляли по алмазной жиле.
Многих постреляли. Прочих сторожили.
Траурные ленты. Бархатные шторы.
Брань, аплодисменты да сталинные шпоры.

Корчились от боли без огня и хлеба.
Вытоптали поле, засевая небо.
Хоровод приказов. Петли на осинах.
А поверх алмазов - зыбкая трясина.

Позабыв откуда, скачем кто куда.
Ставили на чудо - выпала беда.
По оврагу рыщет бедовая шайка -
Батька-топорище да мать моя нагайка.

Ставили артелью - замело метелью.
Водки на неделю, да на год похмелья.
Штопали на теле. К ребрам пришивали.
Ровно год потели да ровно час жевали.

Пососали лапу - поскрипим лаптями.
К свету - по этапу. К счастью - под плетями.
Веселей, вагоны! Пляс да перезвоны.
Кто услышит стоны краденой иконы?

Вдоль стены бетонной - ветерки степные.
Мы тоске зеленой - племяши родные.
Нищие гурманы. Лживые сироты.
Да горе-атаманы из сопливой роты.

Мертвякам припарки - как живым медали.
Только и подарков - то, что не отняли.
Нашим или вашим липкие стаканы?
Вслед крестами машут сонные курганы".

Но всё же, мне Башлачёв, более нравится таким:

"Тепло, беспокойно и сыро,
Весна постучалась ко мне.
На улице тают пломбиры,
И шапки упали в цене.

Шатаюсь по улицам синим
И, пряча сырые носки,
Во всех незнакомых гостиных
Без спроса читаю стихи.

Чужие курю папиросы
И, пачкая пеплом ладонь,
На стенах сегодня без спроса
Окурком рисую мадонн.

Я занят веселой игрою -
Я солнечных зайцев ловлю,
И рву васильки на обоях,
И их васильками кормлю.

Красивая женщина моет
Окно на втором этаже.
Я занят весёлой игрою.
Мне нравится этот сюжет.

Киваю случайным прохожим,
По лужам иду напрямик.
А вечером спрячусь в прихожей,
Поплачусь в чужой воротник".

Или таким:

Ты поутру взглянул в своё окно

Ты поутру взглянул в своё окно,
И небо было ласковым и ясным,
Тебе казалось - будет день прекрасным
И в нём чему-то сбыться суждено.

Тебе казалось - что-то впереди,
Такое, что не каждому даётся.
Смеялся, как довольная смеётся
Красавица, что в зеркало глядит.

Ты сознавал свой будущий удел
И избранность, среди различных прочих.
Они казались до смешного проще,
Но ты великодушно их жалел...

Казалось, много света и тепла
Тебе дано. И ты, не сожалея,
Смотрел однажды, как по той аллее
Единственная женщина ушла,
Неслышно удалилась по аллее...

А то, что было где-то впереди,
То ни на шаг к тебе не приближалось,
Но торопиться некуда, казалось,
Ты это без конца себе твердил.

Чего ты ждал? Того ли ты достиг?
Плетёшься ты среди таких же ждущих,
И ненавидишь впереди идущих,
И презираешь всех, кто позади.

От солнца ты спешишь укрыться в тень,
И кутаешься, если дует ветер.
И вот уж вечер. Разве ты заметил,
Как он прошёл, единственный твой день?


Башлачев говорил, что песни буквально «осеняли» его, да так внезапно подчас, что он едва успевал их записывать на бумагу. Более того: смысл некоторых образов, метафор, аллегорий бывал ему самому не сразу понятен — и он продолжал расшифровывать их для себя спустя месяцы после написания.

«Хорошие парни, но с ними
не по пути.
Нет смысла идти, если главное —
не упасть.
Я знаю, что я никогда не смогу найти
Все то, что, наверное, можно
легко украсть.
Но я с малых лет не умею стоять
в строю.
Меня слепит солнце, когда я смотрю
на флаг.
И мне надоело протягивать вам свою
Открытую руку, чтоб снова пожать
кулак».

Саша Башлачев ушел, не оставив ни малейшего следа в величественных коридорах Большой Советской культуры. Нет поэта, нет пророка в своём отечестве. Но тем они и ближе - эти подпольные, кассетные, такие близкие и родные голоса, не затуманенные большой славой, чистые...

Вечная память Поэту....

Все от винта!

Am Em
Рука на плече. Печать на крыле.
Am Em
В казарме проблем - банный день. Промокла тетрадь.
Am Em
Я знаю, зачем иду по земле.
Am Em
Мне будет легко улетать.

Без трех минут бал восковых фигур. Без четверти смерть.
С семи драных шкур - шерсти клок.
Но как хочется жить - не меньше, чем спеть.
Свяжи мою нить в узелок.

Холодный апрель. Горячие сны.
И вирусы новых нот в крови.
И каждая цель ближайшей войны
Смеется и ждет любви.

Наш лечащий врач согреет солнечный шприц.
И иглы лучей опять найдут нашу кровь.
Не надо, не плачь. Лежи и смотри,
Как горлом идет любовь.

Лови ее ртом - стаканы тесны.
Торпедный аккорд до дна!
Рекламный плакат последней весны
Качает квадрат окна.

Эй, дырявый висок, слепая орда,
Пойми, никогда не поздно снимать броню.
Целуя кусок трофейного льда,
Я молча иду к огню.

Мы - выродки крыс. Мы - пасынки птиц.
И каждый на треть - патрон.
Лежи и смотри, как ядерный принц
Несет свою плеть на трон.

Не плачь, не жалей. Кого нам жалеть?
Ведь ты, как и я, сирота.
Ну, что ты, смелей! Нам нужно лететь!
А ну от винта! Все от винта!




Текст составлен по материалам интернета.




[190x240]