Из переписки военных лет
одной вполне обычной советской семьи…

Отгремели победные салюты, героям отдали долг памяти, помянули павших и просто не доживших. Бог простит грешников… Теперь слово документам самых простых участников драматических событий. Письма тех лет обычно приходили с почтовым штампиком на конвертах и просто определённым образом сложенных листках - «треугольниках»: «Просмотрено военной цензурой» …
« 16 окт. 41. Здравствуй Лев! Вернее, здравствуйте, Лев Исакович! Сие послание пишется в 20.00 в Ленинграде на Подольской. В комнате находится также Вали-хан… который орудует у печки… на Ленинградском фронте я нахожусь с 7-го августа… приехал в командировку и стечением обстоятельств был… временно оставлен… Неоднократно участвовал в боевых операциях Балтийского флота. В настоящее время я уже седьмые сутки ожидаю выезда к месту постоянной службы… и очевидно 18 окт. я уеду…» С выездом из блокированного города были проблемы…
Это письмо из полевой сумки адресата, военврача 3 ранга вместе с другими письмами и документами было передано семье с извещением: «Ваш муж, Кроль Лев… в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был тяжело ранен… умер и похоронен… Начальник ППГ №30 В/врач 2-го ранга… Подпись… Военком, полковой комиссар… Подпись…» Адресат прожил обычную для тех времен жизнь самостоятельного, активного, трудового человека из простой трудовой, дружной семьи. Школа, педагогический ин-т имени Герцена в Питере, работа учителя в школе, комсомольский призыв в Военно-медицинскую академию, служба, война, фронт
На обороте этой откытки 1941 года рукой Юзика (Иосифа) написано:
- Мой МО №121, на котором я был в бою, и мой боцман
Письмо из блокадного Ленинграда было написано старшему по званию брату Лёве ст. л-том Кроль Иосифом. О себе он сообщает кратко: «…Новостей у меня особых нет. Та, что меня наградили орденом и присвоили звание ст. лейт., уже устарела. Это всё произошло за первые десять дней войны…» И точка. Все газеты того времени писали об этом гораздо подробнее.

Надпись на фотографии погибшего военврача, взятой из его сумки: «Умер 16/1-42 г. утром в ППГ №30, расположенном в посёлке Красный Май, гор. Вышний Волочёк (школа). Ранен осколком от арт. снаряда разм. 4 х 2 см в позвоночник (грудной отдел) … полный анатомический перерыв спинного мозга. Исключительно выдержанный, спокойный, милый, хороший, нетребовательный больной. Тяжёлую утрату переживает весь госпиталь…»


А дальше: «…Позавчера на нашу комнату упала зажигательная бомба, правда её быстро потушили, и она почти никакого вреда не принесла…» То же самое обычное событие, из тех же газет: «От Советского информбюро. В ночь с 22 на 23 июля во время налёта на Москву фашистские самолёты сбросили на территорию музея-усадьбы Льва Николаевича Толстого свыше 20 зажигательных бомб. В ту ночь дежурили зав… музеем… т. Тодорович и сотрудники… Они быстро ликвидировали очаги пожара…»
Видел я уже после войны от этой кратко упомянутой в письме «зажигалки» следы размером в четверть заново оштукатуренного потолка той самой маленькой комнатки на Подольской 7, кв. 11…
Далее в письме следует описание деталей военного быта родственников. «За последние несколько дней были письма от отца, от Сони, от Доры, от Дани и от тебя, Лёва… Моё тебе напутствие – трусом быть не надо, а беречь себя необходимо. Ненужный риск так же глуп, как самоубийство. Запомни, пуля – дура, и главное в том, чтобы её перехитрить…» Напутствие, увы, не сработало…
Соня, авиационный техник, ещё в 1934-м кончила Школу прибористов ГВФ. Работала в далёком приуральском Билимбае на авиационном заводе, где был сделан первый в СССР реактивный самолёт... К сожалению при испытаниях разбился. Пилот Коккинаки погиб. Сонин лётчик Яша к тому времени уже бесследно ушёл в вечность где-то в облачном и огнеопасном блокадном небе. Своего Яшу она прождала почти всю жизнь. Дора, Лёвина жена, работавшая в военном госпитале в Свердловске, своего не дождалась тоже.
«Отец пишет, что на новом месте живётся не особо хорошо… но… я уверен, что гораздо лучше, чем в Ленинграде…
… Думаю, что сделал… то что смог и был в силах… посадил на поезд. Остальное … без меня, ибо назавтра я участвовал в боевых операциях флота…
Много помог… Володя /упомянутый выше Вали-хан/… остался в Ленинграде… и очевидно, из ополчения, в котором состоит, его скоро заберут в кадры. Я также организовал эвакуацию Абрама, Евы, Дуни, Поли и Риси, но… они не уехали…»
Между строк добавлю, что Володя прошёл через всю войну, включая штрафбат, который не жалели. И попасть в который и ни-за-что-ни-про-что было так же просто, как и на тот свет. Глядящего, поджав губки, в прошлое, но через защитный барьер десятилетий, готов отослать к фронтовым свидетельствам прозы беспристрастного Хемингуэя. Неоправданная жестокость холодных профессионалов всех войн была всегда направлена на то, чтобы солдаты своих карателей боялись больше, чем врага. Иначе война проигрывается мгновенно, как это было, например, в покорённой Гитлером благословенной Франции. Замечу, что меня лично всегда коробило потребительское отношение к человеку – вообще, как к шахматной фигуре, безотносительно, «наш» он, или «не наш». С войной Володя дошёл до Севастополя и Балаклавы, и после Победы, в далёкой Слюдянке на чистом, глубоком и прозрачном Байкале в учебном отряде участвовал как инженер-корабел в подготовке военных водолазов для подъёма в районах базирования Черноморского флота затонувших кораблей и расчистки фарватеров.

«Даня пишет письма довольно бодрые, но, как я знаю, ему приходится не совсем легко. Он по-прежнему находится на Ханко… и они там все герои, и они войдут в историю. Будешь писать, напиши ему одобрительное письмо…» Даня, младший из семьи Кроль, до войны окончил ФЗУ по специальности монтёра-слаботочника и был призван в предвоенном 1939 в артиллерию Балтийского флота связистом. Служил в устье Финского залива на арендованном у Финляндии скалистом полуострове Ханко /мыс Гогланд/, где базировалась база дальнобойной артиллерии Балтфлота, простреливавшая фарватер и перекрывавшая подходы к Кронштадту, соответственно, к Питеру… Кстати, рядом проходил службу и известный теперь питерский поэт Михаил Дудин. Увы, оба не дожили до наших дней. Но осталась память, документы и фотографии.
Форт Ханко, обложенный и с моря, и с суши, заблокированный сплошными минными полями, с подчинённым ему фортом острова Омуссар успешно продержались с 22 июня по 2 декабря. Эвакуацию военно-морской базы, в которой были задействованы 88 боевых кораблей и транспортов, из которых 25 погибли на минных полях, удалось провести скрытно и в целом успешно. Иосиф Кроль, откомандированный с предписанием получить от питерских корабелов и перегнать на Север три новых МО, что оказалось невозможным из-за блокады, тоже принимал участие в начале эвакуации с балтийских фортов на эсминце Балтфлота. Кстати, война для него, как для командира тральщика на Балтике, продолжалась ещё четыре года после Победы...

Итогом операции, осложнённой ранними морозами и ставшими льдами к востоку от Кронштадта, было перебазирование к Ленинграду около 23 тысяч получивших ценный боевой опыт защитников города, более 1700 тонн запасов продовольствия и 1000 тонн боеприпасов. О драматических событиях эвакуации этой базы с полуострова, её участники много рассказывали в домашнем кругу.
Цитирую письмо далее. «Данина Вера находится в Ярославле, и мы с Володей пишем ей письмо и советуем ехать дальше. Сергей Эммин… в Ленинграде... что дальше будет неизвестно».


В семейном архиве Эммы от тех времён осталась официальная справка: «Удостоверение. Дано Кроль Эмме Исаковне, жене военнослужащего тех.инт.1 р. Попова в том, что она эвакуирована с границы и следует с сыном Владимир 2-х лет… на избранное место жительства. Просьба к учреждениям и организациям оказывать содействие. 2/VII 41 г. Печать, подписи…» На «избранном месте жительства», не взирая на «довоенную» жизнь, ей пришлось «по законам военного времени» и «без отрыва от производства» поработать и на лесоповале, и заготовке дров, и на разгрузке угля, и на заготовке овощей, и на многих, многих тяжёлых работах, которые нам, «не хлебнувшим», трудно даже вообразить…
Из погранотядов Северо-запада была сформирована стрелковая дивизия, которая держала фронт на Неве у Ивановских порогов. Военно-политическое училище им Ворошилова, (казармы дореволюционного Каспийского полка у ново-петергофского вокзала) было переформировано в начале войны в Ворошиловский разведывательно-диверсионный полк, совершавший рейды по тылам противника. Было много успешных операций, были и потери и много раненых.
Была острая нехватка обстрелянных, получивших боевой опыт командиров. И ранее было решено полк с боевых действий отозвать, перебазировать из блокадного города и в кратчайшие сроки выпустить командиров для фронта. Госпиталь училища разместили на улице Дзержинского (ныне опять Гороховая), там, где теперь общеизвестная косметическая поликлиника. Отец, Попов Сергей был прикомандирован к раненым курсантам и обеспечивал, а когда они уже были в состоянии её перенести, и переправку по «Дороге жизни» из блокированного города на большую землю. Сейчас его прах с воинскими почестями упокоен на воинской площадке старо-петергофского городского кладбища.
Когда отец окончательно уезжал в очередной рейс через Ладогу с последними ранеными курсантами, он посчитал за тяжкий грех увозить из голодного города свой двухнедельный сухой паёк и занёс жившему поблизости с семьёй Абраму. Но тот отказался наотрез. По семейному преданию, честный и гордый, главбух аптекоуправления, решил, что отцу сухари нужнее. Кроме того, он не мог себе позволить и воспользоваться служебным положением, чтобы обеспечить привилегированный кусок хлеба. Поэтому Абрам и его сын в блокаду умерли с голоду. Сухари отец отвёз на Артиллерийскую улицу своей двоюродной сестре Ульяне с двумя малолетними дочерьми и это, как они потом мне говорили, помогло им всем выжить.
Отдавая дань памяти именам, не упомянутым в письмах из сумки погибшего, между строк добавлю, что брат отца Егор (Жора) всю войну пролетал стрелком-радистом на фронтовым Иле.. Обычно стрелка, не успевающего набрать достаточный для выживания боевой опыт хватало на 2 – 3 боевых вылета, т. к. в воздушном бою истребители могли заходить только в хвост. Но от его, стрелка, боевых качеств существенно зависела жизнеспособность экипажа. На мой деликатный вопрос, как удалось, этот простой вологжанин с Северных Увалов не менее деликатно отвечал: «Знаешь, главное – чтоб потом разговоров не было. А то собьют, пойдут разговоры, вот, мол, хлопал ушами, разиня, не шустрил, оттого и сбили…» Два других брата отца, Павлушка и Николай и муж Ульяны Миша Южаков вернулись с фронта с тяжёлыми ранениями. Николай до войны, кстати, уже успел, тоже не по своей воле, не за грехи какие, а как все там, построить Канал.
Цитируемое письмо пишется перед отлётом на «Дугласе» на войну на КСФ. «Сейчас я решил всем написать, ибо Бог его знает, когда доберусь и где остановлюсь… Брат Дорин бывает часто в Ленинграде и всегда заходит и ночует с Володей…» Этот брат Михаил, филолог-германист, служил по специальности в соответствующих подразделениях, бывал за линией фронта, был военным переводчиком, занимался контрпропагандой на немецком и т. д. Там же познакомился и со своей красивой будущей женой Ольгой, которую война тоже вынудила надеть пилотку и командирскую гимнастёрку с кубиками в петлицах. Об их боевых делах и наградах пунктуально не информирован, но фотографии тех лет видел.
Далее, «… Гдаля /брат моего деда/ сейчас находится на фронте, а где именно не знаю…» О нём позднее уточняет Володя: «…он ушёл добровольцем, но обстоятельства сложились так, что организация, где он работал, ликвидировалась и в связи с этим в компенсации ему отказали. Таким образом его семья оказалась необеспеченной…» Насколько я знаю, суровые морозы 1941 для горожанина, оказавшегося в полевой обстановке, без соответствующего снаряжения, по меньшей мере непривычны. Он обморозился и попал в госпиталь. Увы, если почти любого горожанина оставить морозной ночью в чистом поле, где притом, под обстрелом, нельзя развести даже маленький костерок, трудно рассчитывать на благие последствия. Как человек бывалый, знаю, что такое, например, «схватить» холодную ночёвку в горах…
О боевых наградах теперь, когда из всех помянутых выше сегодня жив только брат Доры Михаил, похоронивший не так давно свою боевую подругу Ольгу, говорить трудно. Могу поручиться, что все они получили, как минимум по две боевые медали: «За Победу над Германией» и «За оборону Ленинграда». Знаю наверняка, что у Иосифа Кроля, кроме этих двух наград ещё не менее пары орденов «Боевого Красного Знамени», «Красной звезды», «Отечественной войны», не считая медали «За Оборону Заполярья». Знаю, например, что кроме прочего, описанного в газетах тех времён, он участвовал в знаменитых и драматических заполярных морских конвоях. Но обо всём этом пережившие скромные старики, победившие врага всего человеческого, в отличие от успевших по большому счастью только отметиться в эпилоге той страшной войны, не любят особенно распространятся, оставляя Богу Богово…
Дядя Даня первый орден – Отечественной Войны 1 ст. получил в какой-то из круглых юбилеев Победы. Но солдатских медалей типа «За отвагу», «За боевые заслуги», не говоря о «За оборону…» и «За взятие…» у него завидный комплект. Знаю, что он, бывший связист береговой артиллерии Балтфлота, после Ханко участвовал в обеспечении огневой поддержки защитников блокированного города, в отвлекающем форсировании Невы у Марьино при обеспечении для прорыва блокады Ленинграда десантирования на левый берег у Невской Дубровки и что с войной дошёл до взятия Кёнигсберга. Корректировка стрельбы

Из всех орденов и медалей отца, которых у него тоже была довольно полная коллекция, почти четыре колодки, мне всего дороже обычная медаль «За оборону Ленинграда». И даже не сама медаль, а неизвестно как, в деталях, появившаяся в огненном Закарпатьи в нагрудном кармане его гимнастёрки характерная вмятина на её диске...
Кстати, забыл заметить, что ни в одном послании из довольно обширного эпистолярия моей семьи в оригиналах и ксерокопиях ни одного упоминания имени Великого Вождя Всех Времён и Народов не нашёл …
Хотя участники войны, включая моих воевавших предков из поколения отцов и дедов честно, не кривляясь, свидетельствуют, что в бой победители фашизма шли - За Родину, за Сталина!
9 мая, при горящей свече, налив в уже забытый «гранёный стопарь» фронтовые 100 гр., не чокаясь, отдавая дань памяти, солидарно со всеми живущими и пережившими молча поднимаю…

Добро помнящий Владимир Попов