Элегия

А. А.

Прошло что-то около года. Я вернулся на место битвы,
к научившимся крылья расправлять у опасной бритвы
или же -- в лучшем случае -- у удивленной брови
птицам цвета то сумерек, то испорченной крови.
Теперь здесь торгуют останками твоих щиколоток, бронзой
загорелых доспехов, погасшей улыбкой, грозной
мыслью о свежих резервах, памятью об изменах,
оттиском многих тел на выстиранных знаменах.
ВсЈ зарастает людьми. Развалины -- род упрямой
архитектуры, и разница между сердцем и черной ямой
невелика -- не настолько, чтобы бояться,
что мы столкнемся однажды вновь, как слепые яйца.
По утрам, когда в лицо вам никто не смотрит,
я отправляюсь пешком к монументу, который отлит
из тяжелого сна. И на нем начертано: Завоеватель.
Но читается как "завыватель". А в полдень -- как "забыватель".

Почему Бродский? - спрашиваешь. Мальчик, он один из немногих, который
рифмовал жизнь, а не её идеализацию. За это его и не взлюбили. Начальствующим
придуркам надо было строить коммунизм, а Бродский описывал существующую
реальность. С тех пор ничего не изменилось... придурки так и остались...