Пианист и композитор, американец венгерского происхождения, Том Барабас не так давно стал известен у нас благодаря своим альбомам с по-настоящему красивой, умиротворяющей, но тем не менее волнующей музыкой. Она достаточно разнообразна — ее нельзя однозначно причислить ни к собственно джазу, ни к ньюэйджу, ни к чему-то другому, да и как это сделать, если в ней неразрывно переплелись традиции серьезного и развлекательного искусства.

Каждый новый диск Барабаса отличается от предыдущего, иногда значительно, за исключением, пожалуй, самой популярной у слушателя пары "Sedona Suite" и "Journey Back To Sedona". Музыкант выпустил уже около десяти альбомов, как со своим составом, так и в сотрудничестве с флейтистом Дином Ивенсоном.

[показать]

[показать]

[показать]

Мелодии венгерско-американского пианиста красивы без приторности и совершенно бесконфликтны. Его цель — достижение абсолютной гармонии и душевной уравновешенности посредством музыки. Сейчас такое время, когда многие, устав от хаоса в жизни и в искусстве, обращаются к его творчеству в поисках той Красоты, которой им не хватает.

В нашем CD-обзоре уже проходило несколько альбомов Барабаса, и, хотя они вызвали неоднозначную реакцию, большинство дружно заметило, что это были одни из самых запомнившихся дисков. Поэтому мы с удовольствием воспользовались случаем задать музыканту несколько вопросов и сегодня предоставляем вашему вниманию это интервью.

— Ваше имя известно, хотя и не очень хорошо, в России и Беларуси по некоторым Вашим альбомам. Однако слушатели практически ничего не знают о том, как Вы пришли в музыку и как развивалась Ваша карьера.

— Все было достаточно просто и логично. Я родился в Будапеште, и моя "карьера" как музыканта началась в пять лет — сначала это был аккордеон, но он оказался слишком тяжел и неудобен, так что мне пришлось пересесть за фортепиано. Позже я учился в Консерватории им. Ф.Листа там же в Будапеште, однако образование пришлось прервать из-за того, что мои родители (и я вместе с ними) эмигрировали после известных событий 56-го года в Венесуэлу.

Там я продолжил свое обучение музыке в Консерватории города Каракаса. Еще тогда я начал слушать и самостоятельно изучать то, о чем в консерватории упоминалось лишь мельком: традиционный и латиноамериканский джаз, сальсу, рок-н-ролл. После получения диплома я начал играть в оркестре радио и телевидения. Тогда вместе с ними я впервые принимал участие в джазовых концертах, проходящих в различных отелях, больших ресторанах и ночных клубах. Вместе с этим совершенствовался и мой классический стиль, приходилось исполнять и много популярной музыки, и в результате такое сочетание дало мне очень много для создания собственных композиций немного позже, когда я оказался в США...

— Какие музыканты оказали на Вас наиболее значительное влияние?

— Пожалуй, Артур Рубинштейн, Владимир Горовиц, Эмиль Гилельс, Глен Гульд, Лазарь Берман, Клаудио Аррау. А если говорить о джазе, то, конечно, Оскар Питерсон, Билл Эванс, Майлс Дэйвис, Джо Сэмпл, Монти Александр... Список на самом деле можно продолжать и продолжать, потому что у любого хорошего музыканта есть чему поучиться.

— Любите ли Вы спонтанность в музыке? Некоторые из Ваших композиций выглядят не сочиненными заранее, а сымпровизированными.

— Да, конечно, я люблю импровизировать, но только заранее подготовившись и наметив основу для этого. Даже у свободы должна быть определенная дисциплина.

— У Вас есть какие-то особенные требования к музыкантам, которые с Вами играют?

— Ну, во-первых, они должны быть одинаково хорошо подготовлены как технически, так и композиторски. Во-вторых, тот, кто играет мою музыку, должен чувствовать ее и понимать, что я хотел в ней выразить.

— Многие считают, что музыка, подобная Вашей, может служить своеобразной духовной терапией. Вы верите в то, что мелодия способна лечить?

— Я думаю, что на самом деле вы лечите себя сами. Конечно, музыка помогает некоторым образом настроить ваш мозг, обрести душевное равновесие, поскольку все вокруг пронизано определенными вибрациями; влияние музыки заключается в согласовании и приведении в гармонию вибраций вашего мозга и всей нервной системы. Когда ваша душевная организация находится в гармоничном состоянии, то это воздействует и на клетки вашего организма. Таким образом в музыке могут растворяться многие нервные, и даже функциональные заболевания.

— Какие события предшествовали записи Вашего первого альбома, что послужило импульсом к этому?

— Около года (это было в 1984-м в Сан-Диего, США) я проработал в плавучем клубе на корабле под названием "Love Boat". Мне была дана свобода играть то, что мне нравится, и именно тогда я попробовал реализовать некоторые свои идеи. После такой великолепной практики я смог в результате приступить к записи первого альбома в 1985 году.

— Какой джаз, традиционный или современный, больше повлиял на Вашу музыкальную философию?

— Вы знаете, я считаю, что хорошая музыка всегда современна, будь она традиционна или авангардна. Любой джаз — прекрасный способ выразить ваши чувства. Ведь недаром многие великие композиторы — Моцарт, Бетховен, Лист — были изумительными импровизаторами. Я очень люблю и одинаково принимаю всякий джаз.

— Планируете ли Вы сделать сольный альбом с Вашими интерпретациями известных джазовых стандартов?

— Да, я уже думал над этим, мне хотелось бы наиграть некоторые пьесы по-другому, так, как я их вижу...

— Что Вы предпочитаете: живой концерт или работу в студии?

— Я люблю и то, и другое, но я до сих пор не принимал участия в длительных турне. Хотя, если придется, то я готов к этому.

— Согласны ли Вы с утверждением, что аудитория каким-то образом влияет на музыканта в момент исполнения и даже может заставить его сыграть по-другому, не так, как он сначала задумал?

— Совершенно верно. Все концерты отличаются друг от друга благодаря различной обратной связи с публикой и с возникающими в зале душевными вибрациями, влияющими и на исполнителя. Подобные моменты очень интимны и принадлежат к одним из самых глубоких переживаний, когда-либо мной испытанных.

— Который элемент в Вашей музыке наиболее важен для Вас — классика, джаз или какой-нибудь другой?

— Все они существенны в равной степени, и я не могу выделить какой-нибудь один...

— Существует несколько названий для Вашего жанра: нью эйдж, нео-классика, smooth jazz и другие. Которое Вы сами предпочитаете?

— На самом деле, как я говорил раньше, настоящая музыка — это просто музыка. Я не чувствую необходимости классифицировать свои мелодии, поскольку они приходят в нашу душу из какого-то высшего источника.

— Что Вы предпочитаете слушать в свободное время?

— В первую очередь, это, конечно, классика, но я слушаю и много современной музыки: Джо Сэмпл, Пэт Мэтини, Чарли Мариано, Дэйв Грузин...

— Знаете ли Вы что-нибудь о современной российской музыке, в том числе и о джазе? Довелось ли Вам побывать в России?

— К сожалению, мои познания в руссой музыке ограничиваются классикой, причем старой. Мне действительно жаль, что я не слышал никого из современных российских джазменов, потому что я знаю, что русские очень музыкальны, а ваша музыка — восхитительна. Я не бывал в Москве, но знаком с ней по фотографиям, и она мне очень понравилась.

— Можете ли Вы рассказать о своих ближайших планах?

— Знаете, я живу больше сегодняшним днем и не составляю никаких глобальных планов. Важнее всего для меня быть просто окруженным музыкой и ощущать жизнь во всей ее полноте. Единственное, в чем я уверен, это то, что я буду и дальше сочинять мелодии, в которых выражается моя любовь к этому миру.

Автор статьи: Евгений ДОЛГИХ