В трудах язычников-противников христианства неоднократно упоминается эпитет по отношению к нему - "суеверие". Считается, что термин этот применялся на основании личной антипатии, которую испытывали авторы. Но рассмотрим понятие "суеверия" поближе - постараемся увидеть его таким, каким его представляли в античное время. И окажется, что применение это слова продиктовано не столько - или даже  совсем не - личным отношением авторов, сколько здравой, не так уж и зависимой от личных предпочтений, логикой.

В знаменитом фрагменте «Анналов» римского историка Тацита христианство награждается эпитетом «пагубного суеверия». Этот фрагмент писался 1900 лет назад, но тем не менее современный человек не испытает никаких затруднений ответить на вопрос: «Понимаете ли, что именно обозначается под суеверием?».

Разумеется, понимаем. Например, если человек верит в то, что молодой месяц приносит деньги в дом, если позвенеть на него мелочью – это суеверие. Или – другой человек верит в то, что из-за перебежавшей дорогу чёрной кошки у него могут произойти большие неприятности. Это у него тоже суеверие. Почему? Ну, потому что есть наука, которая давно уже установила, что нет такой причинно-следственной цепочки, которая приводила бы от молодого месяца к количеству денег у нас в доме, или от чёрной кошке к будущим неприятностям. А человек не хочет этого понимать и предпочитает верить во всякую ерунду.

Но у меня, например, тогда возникает вопрос: если суеверный человек – это такой человек, который верит в приметы, и если значение слова «суеверие» с течением времени осталось одним и тем же; то почему тогда Тацит именует христианство именно «суеверием». Они ведь меньше всего ассоциируются с верой во всякую живность, в связь между небесными явлениями и событиями нашей жизни. Есть Бог, на всё воля Божья – и каждому Бог даёт своё: одному – независимо от другого.

Ещё «суеверный человек» верит во всяких демонов, эльфов, орков, троллей и прочие сверхъестественные существа. Но этот пункт мы упоминаем только по ходу дела. Потому что вполне можно задать такой же вопрос: почему вера в эльфов или троллей – суеверие? Потому что их нет, а человек в них верит. А как же тогда вера в Бога, вопрос о существовании которого из-за махинаций и софизмов с обеих сторон и неопределённости самого предмета зашёл в непроходимый тупик? Как минимум, его существование – недоказуемо, но вера в него противоречит понятию суеверия? Где-то кроется нелогичность. И – где?

Объяснения использованному Тацитом эпитету основываются на личном отношении историка к религии, о которой он упоминает. Дескать, как язычник, Тацит считал христианскую веру враждебной язычеству, ненавидел их, потому что так был воспитан. В общем, христианство на самом деле было хорошим, а Тацит – ну поскольку он всё-таки был известный историк и его труды мы можем прочитать сейчас… ну отнесём его к «недоумкам»… Впрочем, авторы, пишущие с позиций атеизма, основывают свои объяснения так же на личной антипатии историка.

И тем не менее слово «суеверие», которое было использовано Тацитом (да и, признаться, не им одним), имело свой совершенно точный смысл.

-          Но, может быть, Тацит применил именно то слово, которое правильно отражает смысл, но применил не слово с прямым значением? Ну как мы, например, называем «торопливого» человека «суетливым», или человека, привыкшего долго обдумывать проблему – «тормозом»?

Нет. Конечно, я основываюсь на русском переводе того слова, которое написано в латинского оригинала. Но именно русское слово «суеверие» позволяет толковать эпитет в точном смысле. И этот смысл я сейчас постараюсь как можно более понятней объяснить.

Каким представлялось божество античному философу?

Для начала представим, каким видел образованный язычник своё божество. Общее понятие об этом хорошо выразил в своё время стоик Эпиктет: он охарактеризовал Бога как причину всего, что существует в мире и началом всех начал. Это вполне согласуется с точкой зрения даже таких «одиноких Дартаньянов», как христиане. Концепция создания мира Богом у них в религии так же присутствует. И даже самый доморощенный «верующий», в принципе не знающий о существовании Нового Завета, ответит на вопрос, кто создал мир, в том же духе и безошибочно.

Итак, Бог с точки зрения всех был создателем мира. Здесь мы ещё находимся на общей территории. Но сейчас начнём расходиться, потому что дальнейшее если и упоминается верующими, то в их устах начинает выглядеть как вопиющее противоречие своему же культу. С точки зрения язычника Бог не только создал мир, но и создал его таким образом, чтобы в нём было всё необходимо для населяющих мир живых существ – то есть, животных и человека. Тот мотив, что от природы у человека уже есть всё необходимое для жизни: причём без всяких молитв и славословий, для языческой философии тоже – общий пункт. А если так, то Бог (с точки зрения язычника) сделал всё, что мог сделать со своей стороны – после этого дело осталось за тем, чтобы его любимое творение правильно всем этим распорядилось.

Представить это можно примерно так. Пишет некто книгу: «Как удариться об стену за 10 минут и при этом не убиться об неё? Пособие для чайников». Автор – профессионал. Он описал всё, что хотел, ясно, необходимыми словами, не наговорил ничего лишнего, не оставил нигде неясностей и двусмысленностей, все запятые расставил правильно и слово «стена» написал через «е», вопреки законам интернет-грамматики. После того, как книга написана и предоставлена читателю – автору остаётся только наблюдатель, что читатель сделает с его книгой. Так что теперь мы перейдем к читателю… Ну то есть, к человеку.

Вопрос личного выбора в античной философии практически не оспаривался. По крайней мере, утверждавшие, будто бы от человека в этом мире не зависит даже поглаживание собственных волос, были в ощутимом меньшинстве. Право на свои «да» и «нет» человеку оставили даже такие фаталисты, как стоики. Хотя, разумеется, дискуссии на эту тему были. 

А это значит, что, попав в мир, уже устроенный наилучшим образом, человек имеет такие варианты: либо распорядиться им плохо, либо не распоряжаться им никак (ну, то есть, попросту, убиться об стену за 10 минут) или распорядиться им согласно замыслу создавшего этот мир божества – то есть, как минимум, хорошо.

Это – как вы были бы читателем упомянутой выше книги. Вы не понимаете ни слова из этой книги – но всегда ли вина на авторе? Может, вы сами чего-то пока не знаете? Вы не выносите из книги самой важной информации? Но разве в этом обязательно виноват автор? А где гарантия, что вы сами действительно имеете способность находить главное и отвлекаться от второстепенного?

Итак, все люди имеют право на личный выбор. И, реализуя это право, на которое даже Бог посягнуть не в состоянии, одни пользуются этим миром так, как и нужно пользоваться; а другие – наоборот, выставляют себя живым примером того, как делать не нужно. А значит, Бог изначально создал мир для блага и всё зло в нём – только результат человеческого личного выбора. «Как не ставят цель, чтобы она не осуществилась, - говорили стоики, - так и сущности зла в мире не существует».

О "среднем"

Чтобы понять дальнейшее, надо выяснить важную деталь из античных учений о человеке: понятие «среднего» или «меры». Поясню это, избегая подробностей, на простых примерах. Вы идёте на автобусную остановку – вам идти до неё 10 минут, а автобус должен уйти через 5 минут. И тем не менее вы идёте медленно, будто никуда и не торопитесь. Там на небо загляделись, там – на девушек, там – остановились покурить… Будет ли разумным такое поведение? Человека, который ведёт себя так, мы назовём – например – «медлительным».

А теперь пример обратного рода: у вас назначена встреча в месте, до которого 10 минут ходьбы. И тем не менее, вы непонятно зачем выходите за час до назначенного срока. Почему – непонятно зачем? Потому что вы торопитесь, чуть ли не бежите туда: сбиваете прохожих с ног, а поприветствовавшему вас знакомому вместо «привет!» на бегу кричите «прости, бегу, уже не успеваю, нет времени!». Как мы такого человека назовём? Суетливым, торопливым… И уж – будет ли разумным такое поведение? Очевидно, тоже нет. Потому что прибежит он на условленное место и будет 50 минут стоять, терять время зря. И главное – что непонятно с какой целью.

Вероятно, разумно вёл бы себя человек, торопившийся к автобусной остановке или вышедший из дома на встречу хотя бы за 15 минут до условленного времени? Его-то поведение и соответствовало бы тому, что античные философы называли «средним» или «мерой». А два крайних случая – когда человек не торопится там, где надо торопиться; и торопится там, где это вовсе не нужно – относились к «отклонениям от среднего».

Определение суеверия в античной философии

Теперь будет нетрудно понять логику, согласно которой получало свой точный смысл понятие суеверия. Дело в том, что как-то даже банально упоминать, но: ко всему, что существует в мире, мы имеем то или иное отношение. Это есть сейчас, это было и две тысячи лет назад, и даже миллион лет назад. И естественно, что человек античного времени, верящий в то или иное божество (атеисты в общем-то были редкостью), ощущал себя находящимся в отношении с Богом, создавший мир наилучшим образом – то есть, источником изначально данного человеку блага.

И понятно, что отношение это могло иметь в целом три варианта. Первое – это не воспринимать божество никак (атеизм, «безбожие»). Второе – верить в существование Бога и признавать его точно таким, какой он есть по своей природе, то есть как к источнику блага. И третье, верить в существование Бога, но признавать его источником зла в мире. Последнее и называлось «суеверием».

Итак, точное определение мы дали. Но откуда уверенность в том, что Тацит именно такое понятие имел в виду, применяя слово «суеверие» в отношении к христианам?

Каким представлялся суеверный человек язычнику?

Это станет ясно, если посмотреть, каким был суеверный человек с точки зрения того же античного философа. Во-первых, из наследия Плутарха остался небольшой по объёму трактат, так и названный: «О суеверии». Во-вторых, немало упоминаний, из которых можно представить себе портрет суеверного человека, есть в трудах Цицерона. И, пользуясь даже двумя-тремя книгами, мы сейчас узнаем очень много удивительного.

Что характерно для суеверного человека? Чувство страха перед божеством, в которое он верит. И это чувство страха происходит от ожидания наказания со стороны божества.

К тому же, суеверный человек неблагодарен своему божеству за благо, которое было сделано для него в прошлом; он не замечает настоящего и всё время с беспокойством ожидает будущего. Пределов суеверию, - пишет Плутарх, - не кладёт даже смерть. «оно простирает свои границы даже по ту сторону жизни, и страх для суеверного тянется дольше, чем жизнь, ибо за смертью ему видятся бессмертные муки, и окончание забот ему мнится началом забот нескончаемых».

Для суеверного человека всё происходящее – происходит по воле божества. Если человек заболел – это Бог так решил. Если он разорился – на то Божья воля. Если умер близкий – ну, Бог так распорядился. Суеверный «не смеет искать у кого-нибудь помощи или выпутываться из беды самому, принимать лечение и бороться с болезнью, чтобы не показалось, что он сопротивляется божеству, отвергая его наказание».

Суеверный человек живёт в условиях худших, чем даже иные рабы: «Насколько же тяжелее быть рабами таких господ, от которых нельзя ни скрыться, ни бежать, ни откупиться? Раб может искать защиты у алтаря, для разбойников многие храмы служат убежищем, кто спасается от врага, тот знает, что он в безопасности, если обхватит кумир или святыню; но суеверный пуще всего страшится, трепещет и пугается того, на что надеется даже тот, кто опасается самого худшего. Не выволакивай суеверного из храма: уже там он несет свое наказание.».

Суеверный человек – в принципе, тот же атеист. Но: «…безбожник всего лишь полагает, что богов нет, а суеверный страстно желает, чтобы их не было, и верит он в них против воли, потому что боится не верить… суеверный по своим наклонностям — тот же безбожник, только ему не хватает смелости думать о богах то, что он хочет». Его отличает от действительно верующего ("религиозного") и от атеиста ("безбожника" то, что он занимается не своим делом и потому что оказывается в гораздо худшем положении, чем тот или другой.

Если проводить нравственную оценку, то суеверный хуже атеиста. «Да я предпочел бы, чтоб люди говорили, что Плутарха вовсе нет и никогда не было, чем говорили бы, что Плутарх человек непостоянный, легкомысленный, раздражительный и вспыльчивый, мелочно мстительный, злопамятный — словом, такой, что если обойдешь его приглашением на обед, если за недостатком времени не явишься к нему в гости или не заговоришь с ним при встрече, то он тебя начнет со света сживать: или поймает и забьет до смерти твоего раба, или выпустит тебе на поля скотину и потравит весь урожай.».

Как говорится, комментарии излишни. Наиболее характерные черты даже по сей день сохраняются. Только – сглаженно, в духе времени. Пугалку со Страшным судом и «страхом божьим» в чистом виде только у сектантов найдешь. А христиане времён Плутарха от современных сектантов ничем не отличались. Только – отсутствием Интернета если…

Об эллинской мифологии как разновидности глухой стены

Но я обещал, что ещё расскажу напоследок о том новом, что узнал сам из своего краткого исследования. Вот, выполняю. В начале мы упоминали, что отличительная черта «суеверия» - это вера во всякий абсурд типа гаданий, примет, сказочных существ. Если взять слово в этом смысле, то значение его не поменялось. И более того… Вера в подобные вещи сейчас чуть ли не общепринято считается характерной чертой, отличающей христианское сознание от языческого.

Было бы элементарной ложью говорить, что это якобы не было и что гады-историки даже этот вопрос фальсифицируют. Но тем не менее, было и египетское поклонение животным, и мифология разных народов, и человеческие жертвоприношения, и ритуальные оргии. Но вот что интересно. В раннехристианских защитительных речах удар по язычеству со стороны мифологии применяется повсеместно. Какое бы сочинение такого рода вы ни взяли – это найдётся везде. Аргумент к тому, что мировоззрение язычника, верящего во всякие непристойные и неудобосказуемые мифы, и отвергающего всеблагого христианского Бога, откровенно ошибочно, а то и аморально - один из основных на протяжении всей борьбы этих двух сторон. Причём апологии должны быть обращены к образованным людям: много таких трудов даже имеют специального адресата - императоров, высокопоставленных людей, или направлены против учёных, философов языческой стороны.

Но если мы посмотрим на мнение образованного язычника той поры - то есть, потенциального адресата христианских апологий, - то обнаружим, что христиане и здесь разговаривали с построенной самими собой и для самих себя глухой стеной!

«Отверзаются в некой глубине врата Аида, разливаются пылающие реки и бурлящие потоки Стикса, сгущается мрак, кишащий привидениями: здесь и зловещие призраки, испускающие жалобные вопли, здесь судьи и палачи, здесь пещеры и пропасти, полные неисчислимых казней. Таково злополучное суеверие…».

Это из упомянутого трактата Плутарха. Как известно, Аид в греческой мифологии был богом подземного мира. И всё остальное в нарисованной тут картинке относится к этому миру. И кажется логичным, будто примитивные язычники до самых христианских времён считали это неоспоримой реальностью. Но – «таково злополучное суеверие».

Цицерон, со своей стороны, в одном из диалогов заявляет, что он ещё не спятил до того, чтобы начать верить в эти безумные сказки. В трактате «О природе богов» он прямо называет «нечестивыми сказками» известные мифы об оскоплении первого бога – Урана своим сыном – Сатурном и о том, что сам Сатурн был, в свою очередь, закован в оковы своим сыном Юпитером. По поводу обожествления небесных светил, рек, гор, морей и прочего он же пишет: «… или это обоготворение продолжится безмерно, или мы ничего из этого не примем, чтобы тем самым не способствовать бесконечному росту суеверия.».

Свидетельств больше чем достаточно, чтобы показать: христиане воспринимали древние мифы (часто с непристойным содержанием) намного серьёзней, чем те, кто эти мифы должен был поддерживать.

В указанное время если мифология для чего и использовалась, то преимущественно для образного объяснения той или иной физической доктрины. Например, назвав древние поверья «нечестивыми сказками», Цицерон тут же оправдывает их существование тем, что «в этих нечестивых баснях кроется остроумный физический смысл: что небесная, выше всего находящаяся, огненная природа — эфир, поскольку сам от себя рождает все, не имеет части тела, служащей для совокупления и рождения потомства.».

То же самое употребление мифологических сюжетов и образов можно указать для разных философских школ античности отдельно.

Таким образом, есть основания говорить о том, что нелестные эпитеты в адрес христианства были основаны не только на личных отношениях язычников к этой религии. И возможно, что даже совсем не на них. По всем параметрам значения слова оно было суеверием тогда (причём, без всяких эмоциональных оттенков – в точном значении). Таким же остаётся и сейчас.