Оригинал (Мф., 6, 24): Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть.
Общепринятое понимание этой мысли - слишком экстремистское. Например, человека богатого часто сравнивают со "служащим маммоне" и отсюда делают вывод, что "служить Богу" (то есть - иметь понятия о чём-либо, лежащем за пределами личной финансовой выгоды, делать какие-то действительно добрые дела и др.) такой человек не способен. На этом же основываются обвинения в адрес разъезжающих на "лексусах" и "мерседесах" батюшек. В общем: под термином "служить Богу" обычно понимаются какие-то конкретные, видимые действия, свойственному человеку, который "служит Богу". Соответственно и "служить маммоне" понимается как совершение каких-то действий, свойственных человеку, служающему "маммоне". И если делается что-то одного - считается невозможным наличие противоположного.
Слово "маммона" в Евангелиях употребляется в значении "имущество, богатство, земные блага". А корнем этого слова предполагают арамейское слово, обозначающее "ценность, взятая в залог". Это слово также в некоторых случаях употребляется как имя какого-то злого духа, противопоставляемого Богу - на чём основывается мнение, будто в изречении этом вера в Бога противопоставляется язычеству. Однако, на самом деле происхождение такого имени языческого божества - такое же "липовое", как и происхождение прозвища "Христос". Впечатление имени создаёт прописная буква, которую иногда ставят в начале этого слова. Таким образом, в изречении противопоставляются не вера в Бога и язычество, а "Бог" и "имущество, земные блага, богатство".
Обыватель не горит желанием вникать в тонкости философских вопросов, а хочет, чтобы получить всю информацию уже истолкованной, разложенной по полочкам - и в красочном виде. Это верно как и для нашего времени, как и для тех времен, когда христианство только зарождалось и развивалось. Обывателю времен Римской империи было абсолютно наплевать на бесконечные полемики между разными философскими и религиозными течениями: ему было важно, чтобы всё было преподнесено в красочном виде, коротко и понятно.
Философия с её вечными сомнениями и "нюансами" этих условий не выполняла. Языческая мифология также не вызывала доверия ни у образованных кругов, ни у обывателей. Христианство же, умело подгонявшее толкования своих же норм под особенности конкретной аудитории, прекрасно выполнило свою задачу. Так что, и само христианство поддерживало такие искажения. Тем более, что они прекрасно позволяли церкви создавать себе материальную базу на наследствах и на имуществе, которое передавали в общину новообращенные.
Сама мысль о таком противопоставлении - не исконно христианская мысль. Сравнения господства с рабством для иллюстрации несовместимости божественного и земного широко использовались ещё раньше, в эллинских философиях. В те времена, когда создавался Новый Завет, подобные сравнения, например, неоднократно упоминал римский философ-стоик Эпиктет: "Невозможно быть господином и рабом", - это сравнение он не один раз применял для того, чтобы показать читателю несовместимость мудрости и стремления любой ценой достичь земных благ.
Именно знакомство с учением стоиков (в изложении Эпиктета) позволяет восстановить действительный смысл этого, в Новом Завете - заимствованного, изречения. С точки зрения античного языческого философа, благочестивость вовсе не исключала состояния богатства или возможности удовлетворять свои земные потребности. Равно как и богатство или высокое положение в обществе не давали основания делать сразу же выводы о чем-то, несовместимым со служением богам. Решающую роль играли не внешние атрибуты, а - отношения к этим атрибутам.
Так, наличие у человека добродетели и в то же время богатства вовсе не считалось чем-то противоречащим морали и благочестию. И то, и другое расценивалось как совместимые вещи: несовместимым считалось желание достичь безразличного по своей природе богатства и желание достичь добродетели (состояния, свойственного мудрецу).
Человек, стремящийся добиться богатства любой ценой - добивается этого даже за счёт пренебрежения добродетелью, которая, с точки зрения философии, виделась единственной вещью, которой нужно было отдавать всю силу своего желания. Безразличное должно было приниматься таким, какое оно есть: спокойно, без эмоций, без страхов и восторгов, без обвинений самого себя и зависти к другим. В то же время ничто не мешает человеку, достигающему или достигшему добродетели, получать материальные блага в том объёме, в каком он вправе их получать. К примеру, такой взгляд выражается у Эпиктета так: "Накопляй же, - говоришь, - чтобы и мы обладали. Если я могу накопить богатство, сохранив неприкосновенными стыд, совесть, великодушие - укажи мне путь, я накоплю". Если достижение богатства не становится самоцелью этого человека, то от большого количества денег он вовсе не перестанет быть добродетельным и мудрым.
Впрочем, это уже язык тонкостей. Различие между действительным и примитивным толкованием можно выразить более доходчиво: жизнь - это то, что мы о ней думаем. И если наши внешние атрибуты очень часто бывают противоположны друг другу, то мысли противоположными быть не могут. Ничто не мешает начальнику быть внешне вежливым и внимательным с подчинёнными и в то же время управлять диктаторскими способами. Однако, внутри - либо он стремится управлять самим собой, либо он стремится управлять другими: третьего не дано именно в его мыслях.
Если человек полагает, что опорой в его жизни является государство, в котором живёт, или внешнее окружение, среди которого находится - он тем самым без всяких альтернатив парализует свою волю к самостоятельным действиям по выживанию. Тем не менее, внешне такие люди могут казаться самостоятельными: например, занимать высокое положение, иметь много материальных благ - истинное положение дел выясняется лишь тогда, когда эти люди оказываются предоставленными самим себе, безо всякой защиты. Человек, благополучный материально, но несчастливый в личной жизни, как правило, образцом такого подхода и является. Он прекрасно может действовать на основании правил и указаний, данных ему извне - однако, когда речь заходит о создании таких правил самостоятельно, человек оказывается беспомощным как ребёнок. Неудивительно поэтому, что такие люди часто защищаются при помощи всяких "должен", "надо", "следует", "предписано", "запрещено" - и так далее.
С другой стороны, человек может направить своё желание к самостоятельным действиям - тем самым, устраняется всякое представление о внешнем как источнике помощи. И здесь опять же может возникнуть впечатление парадокса: люди с такой установкой могут выглядеть совершенно не самостоятельными. Отсутствие мотивации во внешних атрибутах может оказаться причиной того, что такие люди не занимают высокого положения и не имеют достаточного количества денег. Однако, такие люди лучше действуют там, где требуются именно самостоятельные действия и часто не могут ужиться в условиях иерархии. Такого рода люди часто имеют недостаток в материальном, но в то же время имеют счастливую личную жизнь.
Таким образом, во внешнем человек может представлять собой (и даже скорее всего будет представлять собой) смесь противоположных друг другу качеств, однако в его внутренних установках закон противоречия действует всегда: либо одно, либо другое - третьего не дано. Языческая философия принимала эту закономерность как данность и свою задачу видела в том, чтобы человек сумел упорядочить свои желания, удерживать их в одном определённом русле, не сбиваясь на противоположное. В этом смысле и говорилось, что "невозможно быть и господином, и рабом": либо человек - господин над своими потребностями и желаниями, либо он - их раб; безразличного здесь не получается.
Христианская мораль попыталась довести эту мысль до абсурда. Вместо установки на управление своими потребностями и, следовательно, сознательного сведения их до необходимого минимума, на первый план было выставлено мифическое уничтожение потребности как таковой. Вместо установки на сознательное управление своими (даже естественными) желаниями, на первый план ставился "божественно-юридический" запрет на такие желания вообще. А отсюда - и перекосы с безбрачием и пожизненной девственностью; и известное у монахов самобичевание - в форме некоей самоцели; и питание всякой неудобоваримой гадостью.
В общем, насколько отличаются друг от друга наведение элементарного порядка в естественном хаосе и попытка наложить друг на друга два противоречия - настолько отличаются друг от друга тот смысл этого изречения, в каком его нужно понимать и тот, который дошёл до нашего времени в форме общепринятого истолкования.
Выше было сказано, что новозаветное изречение - заимствовано. И к этому утверждению требуется сделать кое-какие пояснения. Во-первых, тот, кто сравнит новозаветную цитату с выражением у Эпиктета, может правомерно заметить, что дословно оба текста существенно различаются. Сравнивая мысль о том, что "невозможно быть и господином, и рабом" с мыслью "невозможно служить двум господам одновременно", не заметить этого просто нереально.
Так что, имеется в виду не заимствование этой фразы в том виде, в каком она приведена. Заимствован скорее сам характер сравнения. Различение "господства" и "рабства" было весьма доходчиво для читателя западного происхождения. Сомнительно, чтобы иудей Иисус объяснял спутникам-иудеям свои идеи именно такими, характерными для эллинов и римлян, сравнениями - автор Евангелия скорее пытался донести эту мысль до жителей Запада: например, Рима или Греции, которым такие сравнения были понятны и привычны.
Зато чем может быть интересно сравнение двух текстов - так это тем, что показывает различные отношения к месту человека в мире у язычников и у христиан. По мысли стоика Эпиктета, человек неизбежно был либо господином над своими потребностями и влечениями, либо был их рабом. Идеи создавшего мир и управляющего им Бога не были чужды ни одному религиозному течению античности, но язычество вполне мирилось с мыслью о существовании у человека свободы воли, где полновластным хозяином может являться только сам человек. Так, по мнению стоиков, над свободой воли человека был властен либо он сам, либо... никто: человек в этом случае сам себя бросал на произвол судьбы, обрекал себя на вечное недовольство внешней властью, но в то же время отказывался принять на себя даже ту часть управления, которую он мог и должен был осуществлять и в которую, кроме него, не могли вмешиваться даже боги.
В отрывке из Нового Завета, т.е. отрывке с христианским смыслом, человек в любом случае оказывается "рабом". Если он не является рабом внешних благ - он оказывается рабом Бога. Если он отказывается считать себя рабом Бога - он неизбежно оказывается рабом внешних ценностей. И в любом случае, отрицается способность человека управлять хоть чем-то в этом мире. Единственное, что мог сделать человек самостоятельно - это выбрать для себя "крышующего", т.е. выбрать служение Богу или маммоне. Но и в том, и в другом случае он не оказывался управляющим даже в своей внутренней сфере.