Всего за три столетия христианская история отсчитывает около 10 гонений. Вряд ли есть смысл здесь рассматривать все, но часть их, которая непосредственно предшествовала описываемым событиям, вкратце рассмотреть всё-таки стоит. Тем более, что если первые из тех гонений, которые фиксирует церковная история, трудно (а подчас – и невозможно) назвать собственно христианскими; то после смерти Марка Аврелия – при Северах и вплоть до Диоклетиана – обстановка всё больше и больше менялась.

В целом все эти столкновения между римской власти и развивающимся христианством прошли три этапа. В первое время существования христианской религии не разбирающиеся в тонкостях восточных культов римляне особо не разделяли христиан и иудеев. Первых почитали сектой более обширного иудейского вероучения; причём, сектой чуть ли не самой отталкивающей. Примерно со времени Траяна, с начала 2 века, и до Северов (первая половина 3 века) так называемые «гонения» носили спорадический характер. Преследовались не столько сами по себе христиане, сколько отдельные лица, действия которых нарушали порядок в государстве. Случаи расправы имели место и в тех случаях, когда требовалось конфисковать имущество для пополнения государственной или императорской казны.

Но первое гонение, которое можно назвать систематическим, относится к 249 — 250 годам, к короткому правлению Деция Траяна. То, что происходило тогда, по традиции ещё могут трактовать как преследование христианской церкви, хотя на самом деле это не совсем так. Население было обязано принести языческие жертвоприношения независимо от того, кто и какое вероучение исповедовал. И те, кто сделал это, получал особое свидетельство. Характер действий правительства по отношению к христианам объясняются тут не столько самой политикой правительства, сколько взглядами самих христиан, для которых выполнение такого обряда было недопустимым.

За два года до своей неудачной войны в Месопотамии (259 год) подобное мероприятие попытался провести печально известный в римской истории Валериан. В его правление преследования носили уже ярко выраженный антихристианский характер: эдикт, изданный в 257 году, запрещал богослужения и христианские собрания. Лишались своих званий сенаторы, исповедавшие христианство. Имущество христиан подлежало конфискации. Состоящие на государственной службе христиане наказывались ссылкой на принудительные работы.

В уже известных нам книгах – истории Евсевия и «Слове» Лактанция в числе гонителей присутствует другое, не менее известное, имя – Аврелиан. Оба автора сходятся в том, что ничего против христиан этот правитель сделать не успел. «Он собирался уже начать его (гонение – М.М) и только ещё не подписал указов против нас, как его поразил суд Божий…», - пишет Евсевий. Лактанций излагает немножко иначе: «Ещё не дошли до дальних провинций его кровавые послания…».

Между гибелью Аврелиана в результате заговора и началом диоклетиановского гонения прошло почти 30 лет. В этот промежуток, надо полагать, церковников никто особо не беспокоил: ни по отношению к Пробу, ни в адрес Кара, Карина или Нумериана (непосредственных предшественников Диоклетиана) церковные авторы ничего особенного не говорят. Правда, в житиях попадаются мученики, смерть которых датируется правлением Проба (276 — 282). Но, по-видимому, это уже были единичные случаи, и никому не пришло в голову относить их к массовым преследованиям.

Интересно больше всего то, что в историях, принадлежащих авторам – язычникам, этих самых преследований словно и не было вовсе. Правда, жизнеописания Аврелиана довольно многозначительно «стыкуются» с обмолвками церковных историй насчёт каких-то не исполненных правителем намерений. Но в то же время ни о какой связи заговорщиков с христианской церковью языческие авторы не говорят. Дело в том, что причиной для заговора против Аврелиана послужил некий список людей, подлежащих с точки зрения императора, уничтожению. Этот список был тайно «дополнен» одним из служащих правителя. Чтобы список выглядел убедительно, он даже вписал туда своё собственное имя. Естественно, находившиеся в этом списке решили предпринять меры для защиты своих жизней — убить Аврелиана. Что и было незамедлительно сделано. Об этом говорят все авторы историй — в разных подробностях, но в целом без расхождений. Стоит сопоставить это с тем, что встречается в историях церковных. Прямых указаний на связь между намечавшимися гонениями и злополучным для правителя списком лиц в источниках нет; но определённые выводы, признаться, напрашиваются…

Что же касается Деция или Валериана, то в их отношениях мы и косвенных связующих цепочек усмотреть не можем. О последнем языческие авторы вообще старались говорить поменьше из-за его злополучного пленения персами. Получается, что события, имевшие значение для писателей христианских, как бы совершенно ускользнули от внимания писателей язычников (или вообще не принималось ими во внимание, как нечто малозначащее – что более вероятно).

Вызывает сомнение преподносимый церковными писателями размах этих преследований. Так и просится принять за чистую монету, например, такое сообщение: «Можно было бы удивляться и тем, кто был замучен себя на родине. Здесь тысячи людей - мужчин, женщин, детей, презрев эту временную жизнь, вытерпели за учение Спасителя нашего смерть различного рода: одних после "когтей", дыбы, жестокого бичевания и множества разнообразных пыток, о которых и слушать страшно, предавали огню; других топили в море; иные мужественно подставляли свои головы под мечи палачей; некоторые умирали в пытках; иных уморили голодом, других распинали - или как обычно распинают преступников, или более жестоким образом, пригвождая головой вниз и оставляя в живых, пока они не погибали от голода на самом кресте» («Церковная история», кн.8; 8). Так и начинают представляться озверевшие императоры, которым другого смысла в жизни нет, как отобрать жизнь у ни в чём не повинных правдоискателей-христиан.

Однако, не стоит упускать из виду существование в христианстве такого явления, как мученичество. Стать мучеником для христианина, особенно для рядового – это был шанс увековечить своё имя и хотя бы после смерти добиться авторитета. Например, в рассказе о преследованиях при Валериане упоминаются три человека, которые отправились в Кесарию к судье только для того, чтобы пострадать за веру. В этой же книге можно заметить событие, происшедшее полувеком раньше: охранник Василид, сопровождавший на казнь христианку Потамиэну, через несколько дней вдруг сам себя объявляет христианином и, как закономерно для этого жанра, погибает.

Как правило, после прошедших очередных «гонений» устраивались длительные разбирательства по поводу того, кто и как себя в это время вёл. Достаточно показательно в этом плане выглядит начало написанного в 306 году послания Петра Александрийского: «…достаточно время отлучения для тех, которые подверглись доносу, заключены были в темницу, претерпели жестокие мучения и несносные раны, и многие иные тяжкие угнетения, и которым напоследок изменила немощь плоти». И даже при таких вот условиях принесение языческой жертвы Пётр называет «тягчайшим падением».

Карфагенский епископ Менсурий после преследований 303 года был обвинён в «нестойкости», и не последнюю роль в обвинениях сыграла не столько «нестойкость» самого епископа, сколько его действия, направленные на ослабление противостояния Церкви и языческих властей. Так, вместо книг, почитаемых священными, для сожжения подкладывались еретические сочинения. Менсурий ограничил число мучеников, которых, видать, тогда появилось в преизбытке.

И если уж быть до конца точным, то нельзя даже ручаться, что всё, описанное источникам, делалось в отношении именно христиан. Уже по случаю с Василидом, который был обращен только за день до смерти, видно - для того, чтобы стать мучеником, не обязательно было иметь определённый стаж или авторитет. Известны также случаи, когда христианами себя объявляли простые преступники: лишь для того, чтобы при казни "сделать хорошую мину при плохой игре". И уж что вообще показательно - даже сами христианские епископы, как Менсурий, вынуждены были ограничивать число, посвящаемых в мученики. Вероятно, в Карфагене страдания за веру стали попросту массовым и к тому же модным видом суицида, что и подвигло епископа ввести ограничения, несмотря на недовольство, вызванное этой мерой.

Как уже было показано, языческие писатели не сочли за нужное рассказывать о проводившихся в эти времена религиозные преследования. Поэтому если где-то мы и можем найти информацию о причинах этих событий, то – лишь у церковных историков.

Лактанций (10.1-5) приводит следующий рассказ. Диоклетиан произвёл гадание по внутренностям животных, когда находился в восточных провинциях. На гадании, помимо гаруспиков, присутствовали так же и христиане. Не найдя во внутренностях животных нужных знаков, гаруспик, руководивший гаданием, объяснил это присутствием непосвящённых. Всем, кто участвовал в священнодействиях и служил при дворе, было предписано принести языческие жертвы; то же самое указание было сделано и относительно солдат. В случае, когда солдат отказывался приносить жертву – его освобождали от военной службы.

Вот наличие солдат-то в этом предписании с толку и сбивает. Было вполне естественно в такой ситуации обязать принесением жертвы тех, кто участвовал в гаданиях. Нам, собственно, не говорится ясно, каково рода солдатам было сделано такое предписание: по всей ли армии был этот приказ или касался только, например, преторианцев или военных, находящихся в столице? Освобождение от военной службы надо ли понимать как наказание или как своеобразную уступку христианам, не желавших по своим религиозным убеждениям брать в руки оружие?

Евсевий в своей «Истории» объясняет это начавшимися за время относительной легальности христианства церковными междоусобицами. Что касаемо сделанного выше замечания – интересно, что гонения, как констатирует историк, начались «с братьев, находящихся в войсках», то есть – преследования исповедавших христианство, начались с армии. В книге 8 (4. 2-4) он уделяет этим событиям немного места: и, судя по его рассказу, сам признаёт, что характера тотального преследования это ещё не носило.

Впрочем, по сравнению с Лактанцием, этот автор всё-таки даёт некоторые интересные детали, которые могут привести нас именно к причинам противостояния власти и религии. Поэтому есть смысл чуть поподробнее рассмотреть его объяснение.

Для начала: речь идёт о том, что происходило со смерти Аврелиана (275 год) до, как минимум, воцарения Диоклетиана (284 год). Возможно, что имеется в виду и время до непосредственного начала преследований, то есть – до 303 года. В рассказе Евсевия есть очень интересные моменты.

Например, упоминания о том, что исповедующим христианство доверяли управлять провинциями; то есть, не было из ряда вон выходящим назначение христианина наместником. Чтобы понять, насколько такое заявление значительно, достаточно будет сказать, что наместник провинции был так же и командующим её армии. Среди многочисленных правителей того времени, то и дело появлявшихся и умиравших в разных концах империи, было много таких, которые начинали карьеру наместниками, и с этого поста провозглашались армией на правление.

Дальше следует упоминание о том, что христианам разрешалось не приносить языческие жертвы. По-видимому, автором такого указа был Проб, пришедший к власти после Аврелиана; не исключена и возможность появления такового в правление тетрархов. Это указание – ещё одна иллюстрация того, что конфликты власти и христиан какой-то частью основываются на недопустимости для христианина соблюдать чуждые для его религии обряды и законы. Часть правителей предпочитала избегать конфликтов, которых и без того хватало в расползающейся по всем швам стране.

Рассказывается, что христианство разрешалось исповедовать даже близким правителей и людям, находившимся при дворах правителей. Вполне возможно, что этим упоминанием автор намекает на причастность к христианству близких Диоклетиана, которых не решился упомянуть прямо.

И далее сам же Евсевий признаёт, что дела церкви, освободившейся наконец от потрясений, обстояли совсем не благополучно. «…все пошло кое как, само по себе, мы стали завидовать друг другу, осыпать друг друга оскорблениями и только что, при случае, не хвататься за оружие; предстоятели Церквей - ломать друг о друга словесные копья, миряне восставать на мирян; невыразимые лицемерие и притворство дошли до предела гнусности…» («Церковная история», кн.8; 1.7). Говоря более простым языком, с новой силой вспыхнула междоусобица между представителями различных христианских течений. И если предстоятели из высоких слоёв общества предпочитали «ломать друг о друга» лишь «словесные» копья; то вряд ли миряне, восставшие на других мирян, ограничивались только словами. Сам Евсевий вовсе не предоставляет нам подробную хронику случаев; ограничивается только общим описанием. Но то, что творилось, можно представить из аналогичных ситуаций, известных более подробно: например, связанных с донатизмом, возникшим в Северной Африке как раз после диоклетиановских преследований.

Видимо, эта деталь была введена автором не без намёка в адрес воевавших в его время между собой ортодоксов и ариан. Сам Евсевий, как известно, стоял на стороне тех, кто желал восстановить единство Церкви: этот мотив не раз и не два проскальзывает в его сочинениях. И упомянутый фрагмент, видимо, должен был показать читателям, к чему в итоге приводят подобные междоусобицы.

Дальше (кн.8; 4.2) мы видим ещё значительный момент. «… пробудился получивший власть и тайком, скрытно, после Деция и Валериана, пошел на Церковь, но объявил войну не всем нам сразу, а испытал свои силы сначала только на войске (он думал, что ему будет легко уловить и остальных, если он сначала одолеет сопротивление военных). Стало, однако, явно, что большинство военных радостно соглашаются жить жизнью простых граждан, лишь бы не отрекаться от веры в Творца вселенной».

Подразумевалось, видимо, что смертных казней не проводилось; ограничивались освобождением от службы в армии. Это уже связано с предписанием, связанном с неудачными гаданиями, о котором упоминает в своём «Слове о погибели…» Лактанций.

Эдикту, которым предписывалось преследовать собственно христиан, предшествовало прямо упомянутое Лактанцием указание о наказании исповедующих христианство придворных и об освобождении от службы солдат-христиан. То есть, к чрезвычайным мерам прибегли не сразу. Однако, именно эдикт, предписывающий повсеместное разрушение церквей и лишение христиан гражданских прав называют первым по счёту.

Но вряд ли оно так и есть – даже в смысле всеобщности действия. Первый указ против христиан распространялся на весьма узкий круг людей: на придворных (по всей видимости, находящихся в императорской резиденции) и на военнослужащих. Второй указ (то есть, тот самый «первый антихристианский эдикт») уже предписывал преследовать христиан по всей стране; но, видно, не всех христиан вообще, а определённые их группы. Репрессии против всех подряд начались уже после поджога дворца в Никомедии – в этом авторы историй сходятся. «…Не знаю, что было причиной пожара, вспыхнувшего в те дни в никомидийском дворце, но пошла молва, будто это дело христиан; подозрение было ложным, но, по повелению императора, местных христиан стали избивать поголовно без разбора» («Церковная история»; кн.8, 6.6); «Император же начал свирепствовать уже не только против придворных, но и против всех…» («О погибели гонителей»; 15.1).

То, что эдикт 303 года считается сейчас первым в ряду подобных постановлений - заслуга в первую очередь Евсевия, книгой которого пользуются как одним из наиболее полных и ценных источников по данной теме. Кое-какую, больше соответствующую действительности, информацию, как мы видим, можно получить и из «Церковной истории», но всё говорится обмолвками, не прямо. Вряд ли Евсевий был не осведомлён относительно действительного хода событий, но не было у автора смысла и полностью фальсифицировать события: не так уж много лет прошло тогда со времени диоклетиановских преследований.

Мотивы гонений безусловно должны были содержаться в соответствующих распоряжениях на этот счёт. Однако, проблема в том, что тексты этих распоряжений (эдиктов) до нашего времени не дошли. Мы можем лишь частично представить себе их смысл благодаря упоминаниям в книгах церковных историков: Лактанция и Евсевия Памфила.

Как видно, февральский эдикт 303 года содержал в себе следующие предписания. Люди, исповедовавшие христианство, теряли почёт и достоинство и подвергались судебным преследованиям в то время, как самим им в защите и свободе слова было отказано. Запрещалось даже жаловаться в том случае, когда по отношению к ним совершалось преступление. К этому добавляется то, что предписывалось разрушать христианские церкви и сжигать христианские священные книги. Людей частных за исповедование христианства наказывали лишением свободы.

До нашего времени дошло несколько других эдиктов той поры. Например, близкий к настоящей теме эдикт о преследовании манихеев. Достаточно прочитать его хотя бы один раз, чтоб уловить несоответствие объёма информации, которая имеется в нём, и объёма той информации, которую дают нам писатели о содержании эдиктов против христиан. Антиманихейский эдикт содержит в себе не только указание карательных мер (приверженцев этой религии предписывалось сжигать, а имущество конфисковать в пользу казны); он начинался с обоснования, почему и зачем все эти меры принимаются. Естественно, никакого намёка на эту – начальную, вводную – часть антихристианских эдиктов у церковных писателей не имеется. А именно в этой части мотивировка должна была излагаться.

Можно предполагать, что эта утерянная вводная часть содержала примерно то же самое, что и эдикт о манихеях. «Старая религия не может быть осуждена новой... Величайшее преступление — отречься от того, что было определено и утверждено древними... Поэтому мы решили наказать зловредное упрямство дурных людей, которые противопоставляют древним богослужениям богопротивные секты, чтобы по своему скверному произволу уничтожить то, что нам было завещано богами». Но, увы, как бы логично это ни выглядело – но это только предположение.

Манихейство во времена Диоклетиана действительно была новой религией: её возникновение примерно в это время фиксируется Евсевием. Поэтому в отношении манихейства такое обоснование не вызывает неясностей. Христианство же в начале 4 века уже новым никто не считал, и обосновывать свои действия тем, что старая религия не может быть осуждена новой, было по меньшей мере неестественно.

Никакой информации на этот счет мы не получаем и у авторов — язычников. Аврелий Виктор и Евтропий — авторы, наиболее близкие событиям по времени, чьи сочинения дошли до нас в полном виде, ни одним словом не обмолвливаются о каких-либо религиозных гонениях как при Диоклетиане, так и до или после него. Если принимать буквально историю церковную, то становится вообще уж странным, как это из поля зрения этих — языческих — историков могло ускользнуть такое количество ярчайших событий.

Что вообще показательно для церковных сочинений. Бесполезно в них искать тексты антихристианских постановлений, которые были изданы Децием, Валерианом и Диоклетианом с остальными тетрархами. Содержание их мы можем только примерно восстановить и то явно в недостаточном объёме. Конечно, это очень важно знать, что эдикт Валериана предписывал ссылать служащих-христиан, а Диоклетианов указ вообще лишал христиан таких прав, как право на обращение в суд. Но такой источник, как указ, не мог состоять из одного лишь фиксирования вины и перечисления соответствующих карательных действий. Издание указа должно было как-то обосновываться: это мы можем видеть, например, по текстам сохранившихся постановлений Диоклетиана. Вовсе не обязательно, что это обоснование оказалось бы правдой от первой до последней буквы. Но мы имели бы возможность «услышать» и другую сторону: было бы что и с чем сопоставлять.

Что же касается, например, постановлений о прекращении преследований (например, эдикт Галерия от 311 года), то такие документы мы видим в книге целиком, вплоть до перечисления титулов издавшего эдикт императора.

Как к этому обстоятельству относиться – сказать трудно. Можно предполагать такой пропагандистский ход: наиболее ярко описывается именно карательная сторона преследований (как раз недостатка в душераздирающих подробностях церковные истории не испытывают). Нельзя сказать, что Евсевий и вправду не осознавал действительных причин гонения; он просто не выделял их, а наоборот – преподносил как краткие, незаметные по сравнению со сценами массовых истязаний и убийств, упоминания.

Теперь, после сделанного обзора, можно предложить и своё объяснение тем столкновениям, которые происходили между римскими правителями-язычниками и христианской церковью в 3 — 4 веках.

Во-первых, стоит коснуться социального состава христианства в период гонений 303 года. То, что христианство стало религией не одного только ущемленного и недовольного простонародья – сейчас сомнений и не вызывает. Ничего нового мы тут не скажем – но для дальнейшего изложения есть смысл подытожить уже известное.

Достаточно красноречивым является заявление Лактанция (15.1) о том, что Диоклетиан заставил приносить языческие жертвоприношения свою жену Приску (впоследствии была канонизирована как св.Александра) и дочь Валерию, жену Максимиана Галерия. Правда, о том, были они тайными христианками или нет, автор не говорит ни слова. Зато делает интересное замечание, что император «начал свирепствовать не только против придворных, но и против всех» . То есть – первоначально преследовались не столько сами по себе христиане, сколько те из них, кто занимал определённое положение в обществе. Евсевий, как мы указывали, пропустил обмолвку насчет христиан среди императорских близких, но конкретных имён не назвал. Вполне возможно, что как раз Приску и Валерию он и подразумевает. Но явно называть он их не стал: по его понятиям они были «падшие», так как вынуждены были «оскверниться» жертвоприношениями.

Ранее (10.4), рассказывая о неудачных ауспициях, Лактанций рассказывает, что было предписано принести жертвоприношения всем, кто присутствовал при гаданиях и вообще всем, кто служил при дворе. А также речь шла о солдатах, которых в случае отказа принести языческие жертвы следовало освобождать от воинской службы. Тогда, рассказывает автор, «ничего сверх того против религии и закона он не сделал». Таким образом, христиане служили и в римской армии.

Евсевий в «Истории» упоминает среди христиан некоего «чтимого людьми, стоящими у власти» Дорофея и «известного» Горгония. Здесь же упоминается и человек, который сорвал со стены и разодрал на куски эдикт, говоря, что здесь представляются победы готов и сарматов. Лактанций говорит о нём просто как «некий» человек; Евсевий добавляет, что человек этот был «небезызвестный» и «самого высокого, по мирским представлениям, звания». Имени, правда, ни один, ни другой автор не называют. Среди мучеников того времени упоминаются также придворные юноши (одного из которых звали Петром). В этом ряду встречаются предстоятель Никомедийской церкви Анфим и множество других епископов, пресвитеров и прочих церковных чинов; «Филором, который занимал крупную должность управляющего царской казной в Александрии…»; «Филеас, епископ Тмуитской Церкви, человек прославленный и исполнением общественных обязанностей у себя на родине, и своими щедротами, и философским образованием»; «Некий Адавкт, человек высокого звания, потомок знатного италийского рода, удостоенный от императоров всех этих так называемых почестей и общественных должностей, безупречно исполнявший обязанности управляющего хозяйством всей страны».

В числе римских пап числится даже некий Гай — ни более ни менее, как родственник самого Диоклетиана! Насколько реален такой факт – сказать не можем; в ближайших источниках (то есть – у Лактанция и Евсевия) этой информации нет. Сведения были взяты из книги Я.Ковальского «Папы и папство».

В итоге если мы не имеем точных данных о наличии христиан в низших слоях общества; то можем с уверенностью говорить, что к началу 4 века христиане в высших сословиях стали уже делом обычным.

Содержания эдиктов против христиан мы уже рассматривали выше. И что бросается в глаза – направлены эти эдикты в первую очередь как раз-таки против христиан-представителей высших сословий общества, а также служащих. Это видно, как мы понимаем, не столько из действительного содержания эдиктов, сколько из той информации, которую мы получаем от самих же церковных писателей. То есть – они сами и признавали существование в преследованиях христианства такую интересную закономерность. Хотя расценивали и преподносили читателю её, конечно же, по-своему. А закономерность эта отнюдь не случайна.

Высокое положение в обществе – это не только присвоенное почётное наименование. Человек, имеющий такое положение, обладает определённым влиянием и собственностью. Разумеется, к началу 4 века (и даже ранее) христианская церковь, в которую входили столь высокие персоны, прибрала к своим рукам немалое количество собственности. От Лактанция мы, например, знаем, что христианская церковь находилась в центре Никомедии, в непосредственной близости от императорской резиденции. Как она там появилась – нам неизвестно: но чтобы построить великолепный – как его оценивают – храм в самом центре столичного города, нужны деньги. И деньги немалые.

Пути приобретения собственности церковью были различные. Это – и пожертвования верующих, и наследства в пользу церкви, и подарки – и даже широко известная церковная «десятина». Уже в одном из самых ранних христианских источников – «Деяниях» мы читаем, что апостол Пётр, невзирая на заветы учителя, не брезговал иметь отношение к покупке—продаже земли (случай с Ананием и Сапфирой). Наивно было бы предполагать, что за следующие три века повадки приверженцев этой религии изменились в лучшую сторону. Напомним ещё раз о христианах, которые – по словам Евсевия – управляли провинциями. Должность наместника была довольно-таки доходной. Если наместник не умудрялся влетать под суд за вымогательство или какое-нибудь другое нарушение, то он имел все шансы за время отправления своей должности накопить столько средств, чтобы безбедно провести остаток жизни.

Естественно, что вся эта, накапливаемая церковью, собственность не могла быть использована властями по своему усмотрению. А в деньгах государство тогда нуждалось очень сильно. Насколько сильно экономика империи была расстроена в результате междоусобиц во время кризиса показывает тот факт, что и самые суровые меры против спекулянтов оказались совершенно неэффективными. В стране, где на протяжении стольких лет всё было занято только войнами за власть, производство было явно не на высоте. И то, что попадало на рынки, продавалось по неимоверно высоким ценам. Естественно, удар по спекуляции был ударом и по продаже товаров, необходимых, но отсутствующих в свободной продаже. А так как возможностей восполнить дефицит у государства не хватало, неудивительно, что сами меры против спекуляции оказались бессильными.

Одним из источников средств была церковь, которая в то время как раз-таки не бедствовала. Но изъять эти средства мирным путём то ли было невозможным, то ли у правителей было свои планы насчёт существования христианства в восстанавливаемой империи. Передел собственности – вопрос в таких столкновениях вообще всеобщий. За примером нам далеко заглядывать и не нужно: всего на каких-то 70 — 80 лет назад, когда христианство подверглось преследованиям со стороны Советской власти.

Но возникает закономерный вопрос: неужели правительство не могло как-то договориться с церковью, взять взаймы в конце концов? И тут мы утыкаемся ещё в одну причину – причину того, почему этот вопрос для Диоклетиана мирным путём был просто не решаем.

Немалая доля реформ, проведенных в это время, была направлена на усиление авторитета императорской власти. Одними репрессиями и подавлениями восстаний добиться этого было нереально. Уже с самого раннего имперского периода наблюдается обожествление правящего лица. В правление Августа непосредственно ему строились храмы. И была даже выведена легендарная родословная Юлиев от некоего троянца Аскания-Юла.

Правда, в рассматриваемое время подобные генеалогические ухищрения были просто бессмысленны. Единственная реакция, которую они могли тогда вызвать – это гомерический смех. Если при Августе казалось просто невозможным, чтобы чужестранец занял место принцепса (не будучи коренным римлянином, об этом даже и мечтать не приходилось), то во время Диоклетиана о такой традиции вспоминали как о старом добром прошлом. Императоры 3 – 4 века были уже по сути провинциалы и не всегда подходящего, по представлениям тех времён, происхождения. Сам Диоклетиан был сыном то ли вольноотпущенника, то ли писаря (в этом пункте источники не сходятся); один из его предшественников – Проб – по источникам был сыном простого садовода. К этому времени в список правящих персон входил и купец Дидий Юлиан, которому должность была попросту продана на аукционе, и даже простой кузнец из Галлии – Марий. Понятно, что факты эти были в основном общеизвестными, поэтому выходцу из Далмации или Дакии присваивать себе коренную римскую родословную было бы просто безумством.

Видимо, поэтому правители того периода прибегали только к обожествлению своей персоны. Если насчёт Деция или Валериана в источниках ничего определенного не говорится – то известно, что соправители Диоклетиан и Максимиан носили прозвища, которые должны были подчеркнуть их божественное происхождение. Первый прозывался «Иовий» («сын Юпитера»); второй – «Геркулий» («сын Геркулеса»). Такой культ обожествленного правителя тесно был связан с таким обрядом, как жертвоприношение, которое служило в качестве присяги на верность.

Так как хронология проведения подобных присяг нами подробно не исследовалась, то не станем утверждать, что эдикт Деция был первым в этом роде. К тому времени римское гражданство уже почти полвека было распространено на всех, почти без исключения, жителей страны, что не могло не накладывать определённых обязательств перед властями. Проблема состояла в том, что не принесший присягу на верность житель страны формально не мог являться её гражданином, так как отрицал какие-либо обязательства по отношению к властям. В результате получалась парадоксальная ситуация: христианин – особенно занимавший высокую должность – обладал теми же правами, что и другие жители. Однако, как человек, не присягавший на верность императору – мог отрицать наличие у себя обязанностей.

Христианство было практически единственной религией, для которой требуемая императорами присяга была совершенно неприемлемой. Так как о преследованиях мы знаем именно из церковных источников, то жертвоприношения как ключевой момент противостояния выдуман явно не язычниками. Мы ведь уже показывали, что человек, даже перенесший пытки, сидевший в тюрьмах, но принесший в итоге жертвоприношение, как того требовали предписания языческих правителей, - относился к «падшим» и отлучался от церкви. Ведь то, что для властей было простой формальностью, клятвой верности – для христиан было обрядом поклонения другому богу, что уже по основам вероисповедания категорически исключалось.

Мирный путь решения проблемы состоял в том, что христианам порой разрешали не приносить жертвы. Но это была мера временная; потому что наличие в государстве людей, пользующихся всеми правами, но формально не имеющими никаких обязанностей не могло не проявлять себя в конкретных случаях.

Второй путь состоял в христианизации страны, и он был неприемлем для язычества. Правитель, который бы взялся обосновывать своё божественное происхождение при этих мерках, оказался бы в нелепом положении. Объявить себя происходящим от Бога – это значило не сказать ничего. Объявить себя сыном христианского Бога было бы кощунством уже по самим христианским правилам. А обосновывать своё происхождение от кого-либо из пророков или апостолов – было смешно. Далматинец еврейского происхождения, правитель Римской империи… При такой титулатуре империя закончила бы своё существование на полтора ста лет раньше. От смеха.

По-видимому, формулировки вроде «равноапостольного», каковым позже называли Константина были своеобразным консенсусом между властью и Церковью. То есть, император по своему рангу приравнивался как бы к непосредственному ученику Христа, чем и обосновывалось его высокое земное положение. Но Константин мало того, что с детства был воспитан под влиянием христианства – у него, по-видимому, ещё перед христианством были «хвосты». Впрочем, это уже – другая тема.

Сейчас важно то, что для языческого правителя, стремящегося по максимуму восстановить прежние римские традиции и такое приравнивание было издевательским. Язычники по своим взглядам на христианские писания и основы мало чем отличались от современных атеистов. Доводы античных Цельса или Юлиана Отступника и Вольтера с Лео Таксилем по сути представляли собой одни и те же построения. Целью и той, и другой критики было показать ложность книг, по которым христиане строят своё учение, из чего выводилось ложность учения целиком. Однако, и та, и другая критика оказалась бессильной, потому что самой сути христианства она не затрагивала, да и не могла затронуть. Удар бы в этом случае прошёл бы как через невидимую стену и упёрся в основы иудаизма, что поставило бы критиков в ряды элементарных антисемитов. Впрочем, античные критики этого, собственно, не опасались: для них зачастую и разницы существенной между христианами и иудеями не было. А вот для более близких нам по времени критиков попытка ударить по несуществующим в действительности у христианства исконным принципам вместо почётного звания атеиста привела бы к объявлению автора антисемитом со всеми вытекающими последствиями.

В античной языческой критике апостолы фигурировали то как сборище простолюдинов, то как шайка разбойников или шарлатанов… Вряд ли бы тому же Диоклетиану прибавило чести равенство по рангу с такими личностями.

Таким образом, жертвоприношения обожествленному правителю и оказались тем самым пунктом, который делал невозможным компромисс между языческой властью и христианской Церковью. И каким бы жестоким ни казался эдикт 303 года, его положения, дошедшие до нас, логично вытекали из того состояния, в какое ставили себя христиане по отношению к власти своим отказом исполнять языческие обряды.

Как мы уже сказали: христианин, не принесший присягу на верность императору, имел все права наравне с другими, но при этом мог отрицать у себя наличие обязанностей. То есть, статьи эдикта просто расставляли вещи на свои места. Тот, кто не признавал у себя наличие обязанностей – лишался всех прав (говоря иначе: ставился вне закона) со всеми вытекающими последствиями. Для простых граждан, видимо, предписания применять смертную казнь не было; а вот по отношению к людям высокого ранга, которые могли весомо проявить своё недовольство – такие меры закономерно были применены.

Обычно вызывает удивление поздний срок начала преследований – девятнадцатый год правления: при том, что через год он должен был уходить со своей должности. Однако, никакой странности здесь на самом деле нет. Большую часть правления – четырнадцать лет – Диоклетиан с соправителями потратил на то, чтобы прекратить волнения в разных провинциях страны, вернуть полуотложившиеся от империи земли и навести порядок в армии и на границах. В 298 году, с успешным завершением войны с персами, в основном завершилась стадия решения этих проблем. Ко времени после этого года относятся постановления, касающиеся уже, скажем, экономических проблем: например, эдикт о максимальных ценах. К ряду вопросов, которые требовалось решить для стабилизации положения в государстве, относилась и проблема христианства, которое фактически было в то время «государством в государстве».