Когда открываешь тетрадь собственных мыслей и глаза утыкаются в слепящее своей белизной бумажное пространство – начинаешь искать единомышленников. Говоришь: «Мне нужны единомышленники» – подразумеваешь: «Мне нужны такие же, как я, и готовые разделить со мной это страшное отсутствие собственных мыслей. Ведь среди людей этот страх исчезает, потому что мы – вместе». Но только представьте себе тысячи людей, мыслящих едино и одинаково. На ком из этого бараньего стада в первую очередь останавливается внимание? Разве что – на самом жирном, которому пора бы уже пойти на убой.

Тысячи людей, голосующих за одного и того же кандидата или молящихся одной и той же абстракции, могут вам сказать: «Мы думаем так. Наши мысли – общие». И верно – общие это мысли, но только не «наши». Это – то, что повторяется тысячами с одного и того же, и всегда – чужого, голоса. Говорят: у дураков мысли сходятся. Но тогда логично ли, что «умным» называют прежде всего разделяющего и согласного; а «дураком» скорее назовут инакомыслящего?

Неужели опыт прошлого до сих пор не научил, что когда не с кем воевать снаружи – начинаешь жрать себя изнутри? Почему христианство гордится своими мучениками и великомучениками. Сколь нелепыми ни казались бы их смерти, но в жизни мы бы не смогли отличить мысли одного от мыслей всех остальных. Поэтому смерть – это был тот единственный путь, который позволял им оставить в памяти других своё имя. Они нашли своих единомышленников – поэтому мы только и знаем о них, что кого-то сожгли в печи, а кого-то распилили напополам ржавой пилой.

Идеальная страна – это возможность расширить круг единомышленников до уровня всей страны. Автора этой концепции уж точно в единомыслии не обвинишь. И, скорее всего, осознавалось: тысячи единомышленников даже мысли не допустят о том, что в мире нет ничего без движения. И поэтому после достижения идеала возможен только путь к столь же идеальной деградации.

Спрашиваю, почему человек ищет единомышленников? Потому что боится одиночества. Но если так, то он должен был бы радоваться даже самому грубому противоречию в адрес своих мыслей: потому что даже оно скажет о том, что мысли были кем-то услышаны. Так по-настоящему голодный человек будет есть то, что досталось; а тот, кто выбирает из имеющегося лучшие куски – просто хочет заполнить опустевший объём желудка. Следовательно, вовсе не в одиночестве здесь дело.

Просто есть один физический закон, гласящий: природа не терпит пустоты! Чем не пример – вакуум в стеклянной колбе? Несмотря на то, что кругом находятся миллиарды молекул, связанных и взаимодействующих между собой, вакуум всё равно остаётся пустотой. Так и человек может, постоянно находясь среди других людей, разговаривая с ними, внутри себя ощущать эту самую пустоту.

То, чего нет – не может иметь цвета. Поэтому единомышленников ищут в цветистых обложках дешевых бессодержательных творений. То, чего нет, не может звучать. Поэтому единомышленников ищут в равномерном до отупления, быстром барабанном стуке. То, чего нет – не может дать ответ на мучающий вопрос. Поэтому и процветают гадалки, предсказатели и просто авторы книжек, отнюдь не скрывающие той простой истины: всё – в тебе самом. Они, лукавые, знают, что и, выдав эту истину, ничего не теряют. И психоаналитик, якобы силами самого пациента устраняющий его расстройства, прекрасно отдаёт себе отчёт, что в следующий раз пациент к нему же и придёт. Не потому, что наполнен болезнью, а потому что болен пустотой.

Одиночества не любит никто. Но только пустой человек уйдёт к людям, потому что боится быть один. Вот так и можно отличить человека пустого от наполненного. Первый хочет быть вместе; второй, наоборот, среди людей ищет уединения.

Среди своих мыслей наполненный – как на многолюдной улице, где каждый прохожий считает своим долгом всё время теребить его со своими разговорами. Тогда он выходит наружу, к другим – только там он может почувствовать свою единственность. И зачем ему заполнять себя тысячами «общих» мнений и мыслей, если нужно выплеснуть тысячи своих собственных? Так наполненный становится инакомыслящим.

Вряд ли удостоится лестных эпитетов человек, не умеющий применять элементарных логических истин. Как же тогда стоит называть того, кто, победив в споре, добавляет: «А теперь вы должны согласиться со мной». Если спорщик – более сильный, это ж так естественно, что противник слабее. Но о какой же большой силе можно говорить, если для утверждения простейшей логической истины – и то требуется согласие противника? Зачем же стараться принизить того, кто и так проиграл; и должен отдать всё, что имеет, уже по одной только обязанности побежденного?

Не лучше ли подумать о том, что побежденный заслуживает благодарности хотя бы за то, что доставил тебе радость победы? Если бы не этот разбитый инакомыслящий, чего стоишь ты, победитель со всеми своими единомышленниками?

Мировоззрение не может допускать противоречий. Пустое весь мир видит столь же пустым, а наполненное – таким же наполненным. Уже по самой природе одно отрицает другое. И уж вовсе не сами люди борются со всем, что ни попадается навстречу, инакомыслящим – сама природа стремится руками людей устранить противоречие. Если и есть парадокс, то лишь в том, что наполняющее волей-неволей создаёт из наполняемых единомышленников; а пустое видит инакомыслие, совершенно не делая различий для наполненного.