У меня в черепной коробке не мозг.
Там живут люди.
Это тесная, темная и шумная двушка, с маленькой кухней и длинным коридором, в котором абсолютно всегда мигает, догорая, дешевая лампочка.
В первой комнате живут пять человек, гитары и ударная установка. У каждого из них есть своя гребаная мечта, но это не мешает им занимать денег у кого попало, и колоть себе дешевую наркоту. За квартиру они мне не платят, да я и не уверен, что они обязаны это. Когда я пытаюсь сосредоточиться, они играют свою посредственную музыку, и я теряю мысль. Ненавижу их за это.
В другой комнате живут два гея, собака Синглер и канарейка Пырка. Своим трахом эти подонки путают мои мысли. Иногда мне кажется, что я схожу с ума и становлюсь геем.
На кухне педик Сашенька жарит отвратительно воняющую рыбу, пока его дружок лапает его за зад, кладя подбородок на плечо. Рыба сгорает, пасет она просто чудовищно. Из комнаты комками грязи летит мат гитариста, накачанного наркотой.
Собака заблевывает пол в кухне, каждый вляпывается туда ногой, неделю носит бывшую еду Синглера на подошве. Геям не привыкать. А музыканты напрочь уверены, что они живут отдельно. Наркота крепко держит их в своих объятьях.
К басисту ходят шлюхи. В основном они толстые и старые. Они садятся на продавленный диван и шумно вздыхают, раздеваясь. Стонов не слышно. Часто они больше мелют языком, чем делают свое дело. А я записываю это на бумагу, создавая свои глупые рассказы, стишки и фантасмагории.

Меня зовут Майк, мне 17 лет.
Я абсолютно нормален.

Я не хочу ничего рассказывать, поэтому буду напевать эту заевшую песенку, собирая вещи.
Я поеду к брату. Уже вижу его руки, которыми он машет мне издалека, вижу ноги, обутые в разные кеды, браслет на руке – «MCR».
Лица его я не знаю. Оно особенное. Похожее на песню вроде «strawberry fields forever».
А на что похож я?

Мне 13, я глотаю горькие таблетки.
Мне 13, я ковыряю бинты на руках.
Мне 13, я спрашиваю чушь, и слышу ее в ответ.
Мне 13, а моим родителям – 0.
Мне 14, а моим родителям – 0.
Я боюсь грузовиков. Моим родителям – 0. Я люблю хризантемы, они красиво смотрятся на надгробии. Я люблю автобус №6. Он возит меня сначала в магазин с гитарами, а потом на кладбище.
Мне 15 и моим родителям – 0.

Я ненавижу солнце, оно плавит мою голову и музыканты надрываются от хриплого пьяного ора, а геи трахаются рядом с Синглером.
Мне 15 и я улыбаюсь своему отражению в зеркале школьного туалета. Мне хорошо видны спины парней. У меня стоит.
Мне 16 и я убежденный гей. Я считаю это подарком судьбы. Или влиянием геев в моей голове. Они всегда закрывают дверь, и я не знаю, как делать то, что делают они.
У меня есть друг, ему 19. У меня есть девушка, ему 16 лет. У меня есть пять музыкантов, геи, собака и канарейка, у меня есть я. Мне 16, а моим родителям – 0.

У меня есть брат.
Когда я был еще ребенком, маленьким очкастым девственником, мне рассказывали о нем.
Он высокий, красивый, добрый и умный.
Черт побери, какая чушь, думал я.
В 6 лет мама рассказала мне про него.
Она зашла в ту тесную двушку, присела за стол на кухне, долго смотрела в стену. Потом повернулась к вошедшему парню.
-Он жив. Ты его не знаешь, Майки, но он здесь. Я долго хотела поговорить об этом, но ты забыл дать мне ключи, дорогой.
У нее усталое лицо и хриплый голос.
-Он Джерард.
И я вздрагиваю от этого имени.
-Он носит разные кеды, его зовут Джерард, у тебя есть брат.
Спрашиваю – откуда ты знаешь.
Кричу – убирайся.
Синглер визгливо лает из комнаты. Прошу – уйди.
Срываюсь – зачем ты сказала, что у меня есть брат. Я одинокий, мне никто не нужен, и ты мне не нужна. Тем более он, тем более, я знаю, что он умер. Кричу – убирайся.
Она плачет.
Она не замечает меня.
Она протягивает мне бумажку. На ней три цифры – 107.
Она обнимает меня за плечи.

Ненавижу это гребаное солнце.

Она отлетает на пол кухни, растворяется в темноте.
Я сижу на кровати, обливаясь потом.
Я шепчу сквозь плотно сжатые зубы.
Мама.
Мама.
Ненавижу.
Брат.

На полке не осталось таблеток.

Меня зовут Майк, мне 17 лет.
Я абсолютно нормален.

Напеваю заевшую песенку, затягивая молнии на рюкзаке.
Мой путь лежит Туда.
Я много знаю. Я знаю больше всех. У меня есть все, что нужно – музыканты, гитара, установка, геи, собака, канарейка, 107 и его имя.
Джерард.
Джерард Уэй.
Погано звучит, хуже, чем Майкл.
Если его усыновили, как и меня, то 107 – номер квартиры.
Если он умер – номер участка на кладбище.
Как у родителей.
Правда, у них – 19. Я носил им хризантемы. После того как я говорил с матерью, я не хожу туда. Ведь это я убил ее.
А их убил грузовик.
Я пою заевшую песню. Я хочу найти брата, чтобы убить последнюю ниточку, связавшую меня с этим миром. Чтобы обнять мать в ответ.
Душный и жаркий вечер сваливается на город, где мы живем в данный момент, истошно орут пьяные люди под окнами.
Я живу в двухкомнатной квартире, у меня есть собака и канарейка.
За стеной, исписанной стихами и нотами, живут пятеро ублюдков. Пять мужланов, гитары и ударная установка.
Я вожу маркером по обоям, линии причудливо изгибаются, ложась в строчки

Я люблю тебя
О о о
Как я тебя ненавижу
Не слышу твои слезы
Улыбку не слышу
Я хочу тебя
О о о
Как ты меня затрахал
Не отталкивая меня
Пристрели одним махом
Увлекай
Давай
Притяни
Запой
Запомни, придурок.
Хватит сходить с ума в одиночестве
Я твой, твой, черт с тобой.

Песня. У меня в голове их сотни, на обоях нет живого места. Маркер ложится на буквы, горящие в моем мозгу.
Господи как жарко. Я снимаю майку с пятнами засохшей крови. Соседи ломали мне нос.
Я хочу пить, Синглер тяжело дышит в углу, старая ублюдочная собака. Я бы прибил ее, если бы мне не было так больно вставать.

В моей голове вряд ли находится мозг. Там есть речка, петляющая между холмами. На ее изгибе стоит поселок, дом у самой воды покрашен желтой краской.
В доме живет парень.
Ему 17, он очкастый и больной на всю голову. У него есть пара предков, нужных ему сравнимо со старым тромбоном под кроватью. Он часто говорит сам с собой, рисует что-то на обрывках бумаги, напевает под нос. У него странные глаза, гитара и абонемент на автобус. И еще: он держит в кармане невскрытую пачку презервативов, карточку цветочного магазина и бумажку.

Он еще не догадался, кто я?
Наивный мальчик, через несколько лет люди будут узнавать меня на улице, я и сейчас знаменит. В моем городке есть один клуб. Мы выступаем там. Тексты мои. Музыка Фрэнка. Я знаменит.
А он, дурак не догадывается, кто я.

Я Джерард, мне 20 лет, я не считаю себя нормальным.
Я – особенный, и это ясно любому.
Я не такой, как все, многих это заводит.
Моих соседей, посмевших разбить мне нос, избить меня ногами.
Скоты. Ублюдочный пес все еще хрипит. Как отстойно.

107.
Я не могу открыть дверь.
Звонок надрывается, приходится выползти в коридор.
Пьяные сволочи ржут, слышу их издевательские речи.
Я – особенный, и они ведут себя непозволительно.

Открывая дверь, задумался над словами песни. Они слишком явные. Мои гребаные мысли. Думаешь, мне легко открывать тебе дверь, скотина?
Фрэнк.
Какой дьявол его принес? Надо стереть с обоев. Когда я был еще в детдоме, на стене были обои со страшными клоунами, которых я очень боялся. До сих пор боюсь клоунов, врачей и темноту. Боюсь всего, что может сделать меня похожим на других. Поэтому я крашу волосы, одеваюсь не так, как все полагают, мне надо одеваться. А еще...
У этого идиота испуганное лицо. Ну да, прикинь, мне сломали нос. Спроси еще, кто.
-Кто… кто сломал тебе нос?
Хаха. Кто. Синглер. Хаха.
Фрэнк молча сглатывает. Щурится. Сжимает руки. Молча впихивает меня в комнату. Да, именно так поступают с теми, у кого, блять, болит все тело. Спасибо, Фрэнки.
Слышу его злые шаги. Голоса затихают. Обвинений не слышно. Хруст и глухие удары.
Скрипит дверь. Боже, как невероятно жарко сегодня. Уже темнеет, живот сводит от голода. Я почти счастлив.
Фрэнк входит, оттирая кровь с губы. Странно, я был уверен, что вмажут ему.
Садится рядом.
Я говорю – в чем дело. Зачем, Фрэнк.
Молчит. Сдавленно шепчет – тебе больно.

Думает, у него губы, которые лечат ссадины?
Это так, черт побери.
Я целую его, как в первый и последний раз.
Я раздеваю его с медлительностью избитого и усталого человека.
Я впиваюсь в его губы, мешая ругательства с нежными словечками, я откидываюсь назад, тяну его за собой. Он все правильно понял. Вылечи меня снова, спасай меня.
Особенный, я не был бы таким без него.
Кидаю взгляд на дверь. Она плотно закрыта.
Он, правда, моя часть. Мое наказание и мучение, моя страшная боль, мой медленный убийца.
Я люблю его.
Своей, особенной любовью. Я думаю о нас, и представляю все со стороны.
Дверь закрыта, на часах 1:37.
Темная двушка, два парня, сплетенные в единый комок энергии. Собака, сопящая в ковер. Старая подыхающая канарейка. Тишина, ночь и Фрэнк.
Скрытая камера.

Час спустя.
Влажные объятия не дают мне спать, приходится выползти на балкончик.
Воняет тухлым мясом.
Мы живем рядом со скотобойней.
Мне давно глубоко все равно, а мой Фрэнк переживает.
Идиот.
Мычание животных заставляет меня брезгливо морщится.
Ночь.
В моей голове не мозг.
Мальчик собирает вещи, напевая какую-то чушь.
Ах нет, это же моя песня.
Маленький гаденыш.
Куда он собирается. Я спрашиваю его об этом.
Он рассказал мне про брата.
Он закричал – убирайся из моей головы. Он умолял – уходи. Я знаю – он убил свою мать, когда она пришла к нему.
Он заплакал, проговаривая – убирайся, иди трахни своего дружка.
Зачем ему искать брата?
Не мое дело.
Как он собирается начать поиски.
Он орет – заткнись. Он считает – это не мое дело.
Я думаю, у парня не все дома. Я равнодушно пожимаю плечами и иду прочь.

На балконе не так душно, хоть и воняет мясом.
Руки Фрэнка обхватывают меня за талию, прижимая к себе, влажные губы целуют запекшиеся ранки на шее.
Я подставляю лицо ночному ветерку.
Меня зовут Джерард, мне 20, и я убежденный гей.


продолжение следует.