Грустная история…
На улице лил сильный дождь, но меня это нисколечко не пугало. Я совсем недавно переехала в город, так что дождь был для меня привычным делом. Мне просто не хотелось сидеть в своей собачьей конуре, которую кто-то по ошибке обозвал квартирой.
Я схватила свою куртку и вылетела в парк. День клонился к вечеру, и я надеялась на прекрасный закат. Несмотря на дождь, было довольно светло и даже очень тепло.
Я устроилась на одной из многочисленных лавочек на склоне высокого холма. С него было очень хорошо видно реку на востоке, золотые купола древнего собора – на юге, пустоши – на севере и, конечно же, закат – на западе. Я просто обожала смотреть на небо, разрисованное заходящим солнцем в пурпур и сирень, и золотое пламя недр мира.
У меня было приподнятое настроение, и меня не хотело отпускать чувство ожиданья чуда или какого-то великолепного виденья. Мои мысли витали где-то там, за горизонтом, провожая очередной солнечный осенний день.
- Можно я присяду рядышком?
Эти слова безжалостно вырвали меня из моих размышлений. Я рассеяно кивнула и только через мгновенье взглянула на человека, который присел на лавочку рядом со мной.
Это был приятного вида мужчина лет семидесяти пяти. На нем было черное осеннее пальто, широкополая шляпа и легкий узорчатый шарф. В таком наряде он был похож на британского профессора.
- Меня зовут Альберт Николаевич, - представился он и немного приподнял шляпу в знак приветствия.
- Мирослава, - в свою очередь представилась я. Мне очень понравился его приветливый тон, и я решила спросить: - Вам нравится смотреть на закат?
Он посмотрел на меня и, улыбнувшись, сказал:
- Да, это напоминает мне 41-ый год. Тогда я в последний раз видел ее…
Я очень внимательно слушала. 41-ый год. Должно быть, он воевал.
- Хочешь, расскажу?
Я только кивнула.
- Тогда, в 1941 году, мне было всего четырнадцать лет. Мой старший брат как раз окончил школу и в тот самый день 22 июня праздновал выпускной с друзьями. Он погиб под первыми немецкими бомбами. Я тогда еще был мал для армии, но, воспользовавшись сходством с Никитой, прошмыгнул в полк по его документам.
Я жил тогда далеко отсюда. Но тот вечер помню, как сейчас.
Я прибежал к ней в хату. Схватив ее за руку, я побежал на такой же холм. Тогда тоже шел дождь…
«Марина, Марина, я вернусь! Обещаю! Я отомщу за Никитку и вернусь!» - я думал, что шепчу, а сам кричал во все горло. Я был горяч и несдержан, я был чрезвычайно смел.
Марина, моя Мариночка была тогда совсем мала – ей было только десять. Но я обещал вернуться.
Тот вечер был для меня одним из самых важных в жизни.
В нашей роте я был самым младшим, но никто о том не знал, пока наш лейтенант не обнаружил у меня в вещевом мешке маленькую такую фотографию Никитки. Пашка был умным парнем и мигом все смекнул.
Тогда был единственный раз за все время войны, когда я испугался. Представляешь? – Альберт Николаевич взглянул на меня, я в ответ отрицательно покачала головой. – Вот и я теперь не представляю. А знаешь, чего я испугался? Я испугался даже не дисбата. Ха! Я испугался, что меня не поймут и выставят посмешищем.
«Знаешь, Никитка, или как тебя на самом-то деле?»
«Альберт», - пристыжено буркнул я.
«Альберт, значит? - он посмотрел на меня, словно решал всю мою дальнейшую судьбу. Скажу больше, так оно и было. В сложившейся ситуации он был и моим судьей, и палачом. – Я мог бы доложить капитану, что в наших рядах немецкий шпион, но не сделаю этого только потому, что ты не единожды проверен в бою, как советский солдат».
Его поддержала вся наша рота. С тех самых пор я был у него в долгу. Я старался делать все, что от меня зависело, и делал это намного лучше, чем делал раньше. Да, конечно, меня наказали, но недоверия ко мне не проявляли, ведь я – «советский солдат». Меня это радовало.
Один раз, почти перед самым концом войны (только мы тогда не знали, что скоро конец) я даже спас Пашке жизнь. Это было страшно. Мы тогда подходили к маленькому поселку, я даже не помню его названия, и попали в засаду. Нас расстреливали, как зайцев на охоте! Меня ранили в плечо, и тут я увидел Пашку. Как я тогда разозлился – недалеко от него стоял немец и собирался стрелять ему в спину. Пашка ведь этого не видел. А я всегда говорил, эти немцы ничего не знают о чести. Ладно, сейчас не о том. Я был зол, но я был еще и ранен, на что мне в тот момент было глубоко наплевать. Я с трудом возвел руку с автоматом и выстрелил. Я думал, я промахнулся или попросту не успел. Но подумать об этом у меня уже не было сил. Боль от плеча просто выбила из нашего мира – я думал, я умер…
Альберт Николаевич замолчал, мне было больно смотреть на него. Казалось, это я виновата, что сейчас он переживает ту давнюю боль, тот страх. Я бы не удивилась и не обиделась, если бы он вот так просто встал и ушел. Но нет.
- Ты знаешь, - тихо сказал Альберт Николаевич, - я тогда еще не знал самого главного. Но до этого еще далеко. Тогда мы все-таки выиграли бой. Мне даже медаль дали. Хотя дороже той медали была теплая улыбка Пашки. Он тогда подошел ко мне и сказал:
«Спасибо, - а помолчав, еще и добавил: - Никитка, значит? Твой брат должен тобой гордиться. Мне очень жаль, что он не дожил до этого дня, только чтоб посмотреть на тебя. Спасибо».
Я тогда был рад, что он напомнил мне о цели моего похода на фронт – пусть он сам ничего не знал, но он вернул меня к тому дню на холме.
Через несколько дней мы получили радостное известие: «Война закончилась!». Мы возвращались домой. Нет, я-то не возвращался. Меня заперли в госпитале, но я сбежал. А когда попал домой…
Когда я попал домой, я умер. Я умер навсегда. Мои родители были живы, но я был мертв – моей Маринки не было в живых. Она умерла, не дождавшись моего возвращения. Тогда я клял себя, проклинал войну, попрекал мать – почему она не остановила меня, не оставила дома? Я был убит горем. Ночи и дни просиживал у Маринкиной могилы. Ей было всего двенадцать. Я знаю, не я первый, не я последний. Но она была всем для меня!
- Не плачь, девочка! – воскликнул он, заметив мои слезы. – Для меня она опять жива.
- Не волнуйтесь, это скоро пройдет, - попыталась улыбнуться я. – Я просто всегда переживаю за людей, даже в кино. Поэтому и не могу смотреть фильмы о войне.
Альберт Николаевич достал из кармана платок и протянул его мне. Я видела, как он улыбался сквозь слезы:
- Я редко встречал таких искренних людей. Жизнь не была ко мне очень милостива, но встреча с тобой – это еще одно чудо. Ты похожа на мою Маринку. Пусть у тебя в жизни все будет намного лучше, чем у нас с Маринкой, Мирослава.
Он встал и медленно пошел по дорожке, посматривая на небо. Я с интересом взглянула туда, куда смотрел этот человек, и мне показалось, что пышное белое облако приобрело форму девичьего лица. Через мгновение силуэт растаял.
Сейчас мне кажется, а не привиделся ли мне тогда Альберт Николаевич? Может и так, но я сомневаюсь.