Завяз в ледяном тумане, в дремучей тоске сигарет,
Вдыхая с холодным солнцем пропахший соляркой рассвет.
Чужая, чужая сказка, рисованный старый фильм.
Снаружи - туман и утро, внутри - никотин и пыль.

Добегался глупый ёжик, внутри у него - дыра.
В тумане не будет завтра, в тумане всегда вчера.
В тумане не будет чуда, в тумане всё вновь и вновь,
И мысли в распухшей глотке засохли, как чья-то кровь.

Опять ни черта не видно... ни тьмы, ни кустов, ни пней.
Здесь можно зажмурить веки - и будет чуть-чуть видней.
И снова, вперёд, вслепую, в невидимый мёртвый лес,
Ведь если свинья не выдаст, то, стало быть, бог не съест.

Пропахший соляркой холод, железнодорожный бред.
Ёж хлопает по карманам в поисках сигарет.
Сквозь зубы смеётся дерзко, закуривает одну
И снова упорно, свято, бесстрашно идёт ко дну.

Добегался глупый ёжик, споткнулся опять, упал,
Упрямо наощупь ползал, лошадку всё время звал.
Но где-то внутри с издёвкой смеялся холодный лес:
Здесь нет никаких лошадок, лошадки не водятся здесь.

Кто водится - чёрт их знает... Тут водятся те, кого нет.
Покинул бы лучше ёжик туманный слепой рассвет.
Ведь в жизни-то всё оно просто, любой объяснит дурак.
Ведь в жизни-то всё оно просто.
А в смерти вообще просто так.