– Ничего, ничего, – успокаивал я себя, не все ведь еще потеряно. А как люди на деревнях живут? И ничего: не умирают. Дом есть. Хозпостройки есть. Кафешку, в конце концов, можно и в аренду сдать. Сейчас приберусь, картошечки поджарю. Покушаем. А там и думать будет веселей...
– Где водка? Где все спиртное?
– Проснулся, дядя Коля? А больше тебя ничего не интересует?
– Дай похмелиться. Что не видишь – хреново мне.
– Нет водки. Ванька приходил. Светка с ним не рассчиталась, так я водкой и заплатил.
– Ты что, щенок, с ума сошел?
– Уходи, дядя Коля. Не хочешь жить по-человечески – уходи из моего дома.
– Из твоего дома? А ты знаешь, что этот дом уже не твой и ничей? – И отчим разразился истерическим смехом.
– Как не мой? Как ничей?
– А так, – дрожащим голосом ответил отчим, – Светка под него кредит в банке взяла. И денежки, небось, прикарманила. О-о-о на это дело она да... по финансам она... махинации всякие крутить – это ейная профессия. Димка, дай похмелиться, помру ж ведь. Давай вместе выпьем. А! Пропала коровка – пропадай и веревка!
В голове что-то перемкнуло, голос отчима слышался как из воды. За пару секунд я понял что произошло...
Одним ударом кулака я сбил отчима на пол. Нечеловеческая злость и нечеловеческая сила вселилась в меня мгновенно.
Я бил его нещадно: ногами в живот, по голове. Перед глазами мелькали слайды: как он издевался над мамкой и надо мной, как заманил куском сала и предал, оставил нас бездомными. Еще удар, еще. Я вымещал на нем всю свою злость мира: за тех брошенных детдомовских детей, в глаза которых смотреть страшно – их тоже предали такие же “козлы”, которого я бил сейчас.
По голове ногой, еще, а матери этих детей-безотцовщин – кто в проститутки от отчаянья, кто куда, растить детей негде, кормить нечем, в живот гаду этому.
– Ага, хрипишь, живой еще, на тебе еще по хребту.
Бил, пока не обессилил.
Когда с глаз упала пелена, я увидел, что отчим лежит в луже крови, а лицо и голова его – кровавое месиво.
Настала жуткая тишина. Что-то шелохнулось возле двери. Дашка! Она все видела! Бледная, как смерть. Что я наделал, Господи!
– Дашенька!
Как только я сделал шаг в ее сторону, Дашка сорвалась с места и побежала. Я хотел бежать тоже следом за ней, но сил не было. Куда она, холодно ведь. В одной пижамке. В голове совсем все помутнело.
– Даша, Даша, Да-а-ша! Даша, вернись!
В лес убежала. Возле кустов валялась ее резиночка для волос.
– Даша, Дашенька!
Я бежал за ней, бежал изо всех оставшихся сил, спотыкался, вставал, опять бежал. Ветки хлестали лицо. Все сливалось перед глазами.
– Даша! Люди! Помогите! А-а-а!
Как Божья кара, с небес хлынул дождь.
Я нашел Дашку не сразу. Она лежала. Поднял рывком. Дышит, живая. Домой. Откуда-то взялась сила. Бежал. Быстрей домой. Ворвался в дверь. Взлетел на лестницу и в комнату. Стянул с обмякшего Дашкиного тельца все мокрое. Завернул во все одеяла.
– Нужно водки, – мысли мелькали бешеным темпом, – растереть водкой. Черт! Мы ж всю водку с Дашкой в землянку свезли.
Опять в лес. Отрыл мох, обцарапал о гвоздь, что торчал в доске, руку. Схватил водку – пару бутылок. Обратно к Дашке...
Пока бежал по лестнице, сердце замерло. Быстрей. Жива ли? Нет, Господи, не надо!
Жива, но глазки закрыты. Дышит тяжело. Отбросил одеяла. Стал энергично растирать. Безвольное тельце сестрички моталось из стороны в сторону. Растирал ее, пока кожа не стала красной. Сразу завернул в одеяло.
Отчим. А что с ним. Неужели убил?
Сбежал по лестнице. Стонет. Значит, жив. Набрал ведро воды и сбегал за водкой. На ходу сорвал с вешалки полотенце.
Облил водой. Отчим дернулся и еще больше застонал. На кухню за ложкой! Разжал зубы, влил в глотку водки. Глотает. Обработал раны. Сгонял за подушкой и тюфяком. Положил. Накрыл.
Дашка! Что с ней? Быстрей бежать.
Дашка лежала в том же положении, как я ее положил. Дышит тяжело. Приложил к лобику руку.
– Горячая! Взял из Светкиной комнаты градусник. Мерил, прижимая безжизненную, вялую ручку: тридцать девять и семь десятых! Был бы телефон! Вызвал бы “скорую”! На трассу. Остановлю машину.
Мне показалось вечностью время, через которое остановилась машина. Водитель отреагировал на мои энергичные знаки, когда я пытался “голосовать”. Остальные проезжали мимо.
Фура. Водитель молодой. Открыл дверь.
– Друг, выручи, сестренка умирает, – со слезами на глазах умолял я, – у нас телефона нет, “скорую” не вызовешь.
Водитель без слов заглушил машину. Выпрыгнул.
– Пошли. Заберем ее и завезем в больницу.
Я, чтобы скрыть избитого отчима от глаз водителя, повел его через “черный ход”. Но он услышал его стоны.
– А это кто стонет?
– Отчим.
– Так у тебя тут целый лазарет! – решил пошутить, но сразу осекся, когда увидел Дашку.
– Давай ее сразу в одеялах понесем. Она ж и правда умирает! – испуганно закричал парень.
Пока довезли сестренку до больницы, губки у нее посинели, личико заострилось, под глазами – синяки.
– В реанимацию. Срочно! – командовал врач медсестрам в приемной.
Дашку положили на каталку и увезли.
Я хотел плакать, но слез не было...
– Мамка, Боженька, кто-нибудь, помогите!
Не видя ничего перед собой, наткнулся на дверной косяк.
Выход. Надо идти. Куда? Да там же отчим...
– Эй, ты куда? Я тебя жду. Что с сестрой?
– Плохо. Дима меня зовут.
– Меня тоже. Поехали, завезу обратно.
Дима – водитель фуры, довез меня до самого дома. Спросил, чем еще может помочь.
Есть же еще добрые люди на свете, подумал я, но без радости.
– Дима, ты ведь в город едешь? Вызови, пожалуйста, сюда “скорую”. Для отчима.
– Да, видно, парень, у тебя сегодня не самый лучший день в твоей жизни. Хорошо, вызову.
Через два часа приехала “скорая”. Зашла стройная строгая молодая женщина, с гулькой из светлых волос, стук ее каблуков резонировал со стуком моего сердца, я подумал: эта точно вызовет милицию, и меня посадят.
С ней пришла молоденькая курносая, небольшого роста девушка с чемоданчиком, поставила его на стол и поправила шапочку:
– Где больной?
Я показал глазами на угол, где лежал отчим.
Девушка округлила глаза и резко приложила ладошку к губам, видно, сдерживая крик. Перевела испуганный взгляд на ту, что постарше. Это была врач, а та, что помладше – фельдшер. Я прочел это на грудных табличках, прикрепленных на белых халатах.
Строгая доктор сдвинула брови:
– Что случилось?
Мысли опять лихорадило: нет, я не готов сейчас сесть в тюрьму! Дашка! Что с ней? Нет!
И я соврал, даже не покраснев:
– Нас ограбили. А отчима, – я повел в его сторону глазами, – избили.
И сразу (нет! не для того, чтобы сбить доктора с толку, а потому, что на самом деле это жгло душу), стал сбивчиво просить врача:
– Доктор, умоляю вас, у вас ведь телефон есть, у меня сейчас сестренка маленькая в реанимации, ее я первую завез в больницу. Она умирала. Узнайте, пожалуйста, что с ней! Она сирота. Матери нет. Узнайте, как она.
Врач посмотрела еще минуту на меня, как бы раздумывая, верить мне или нет, помочь или отказать?
– В какой больнице? – Взяв в руки мобильный телефон, спросила и добавила:
– И диктуйте ее данные: фамилию, имя, отчество, возраст.
– Больница “скорой помощи”, Григорьева Дарья Николаевна, шесть лет.
Застонал отчим. Врач посмотрела в его сторону и отдала распоряжение своей напарнице:
– Маша, “тройчатку” ему.
Набрала номер:
– Здравствуйте, “скорая помощь”, третья бригада, скажите, пожалуйста, к вам девочка поступила недавно: Григорьева Даша...
– Люда, ты, что ли? Костя. Не узнала? – громкость позволяла мне слышать, что отвечают доктору.
– А-а-а! Привет. Ты уже в реанимации? Слышь, Костя, я тебе попозже позвоню, если хочешь, мы поговорим, а? Сейчас скажи, что с этой девочкой?
– Да, плохо, Люда. Кто она тебе?
– Дочка моего знакомого, – доктор тоже соврала.
Костя, который отвечал в реанимации, стал “сыпать” сложными медицинскими терминами в ответ. Но одну фразу я не мог не понять. После того, как я ее услышал, небо как будто бы упало мне на голову:
– Короче, Люда, шансов очень мало. Ну, подержим ее на аппарате, сколько сможем. Ну, ты ведь понимаешь. Так что подготовь там родню, чтобы для них это не было большим шоком.
Голос. Нет, не голос, а дикий волчий вой вырвался у меня изнутри. Я выл и качался по полу. Я выл и ползал, царапая об пол в кровь пальцы... Укол в руку. Боль. Я затих, все поплыло кругом и исчезло.
Сколько времени я пробыл в этом забытьи – не знаю. Помню только, что я не просто проснулся, а проснулся оттого, что в груди жгло, как каленым железом. Темно: вечер, ночь? Дашка... Дашенька! Опять лицо цыганки: “Останешься один, как перст...” Нет! а ведь это я во всем виноват. Я! Я сам по своей дурости и наивности допустил все это!
Я встал. Где я? А! В этом проклятом доме. На диване: кто-то меня сюда положил. А отчим?
Шатаясь, держась за стены, пошел. Обошел весь дом: никого. Я один. Все. Никого нет. Ничего нет. А я зачем?
Мамка, мамочка, прости... Я пойду к тебе.
Когда принял решение – стало легче. Методично выбирал в сарае веревку. Подбирал табурет. Нет, в сарае не хочу. Пойду на свою любимую полянку. Взял все с собой. Закрыл все двери. Связку ключей положил в карман.
Завыл Джек: – Собака! Она голодная. Вытащил из холодильника большой кусок мяса, дал Джеку. Он обрадовался, заюлил, лизнул мне руку.
– Ешь, когда еще покормят?
Пошел, не оглядываясь. Лес принял меня и стал обнимать лапами елей. Я дошел до полянки, бросил свое “снаряжение” в последний путь.
Присесть нужно перед дальней дорогой, вот такая пришла мне в голову первая мысль.
Я сел. Нет, решения я не изменил. Просто подводил итог. Мысли наоборот плыли плавно и спокойно, даже, можно сказать, торжественно:
Вот и все. Моя жизнь подошла к концу... Обидно и холодно. Горечь разъедает душу. Отравленные отблески снов и мечтаний бродили рядом, пытаясь еще спасти отвердевшую, окостеневшую сущность сломанного человека, неподвижно сидящего в ночном лесу. А вверху – стылый лик луны и манящий блеск звезд. Тишина. Я – никто. Я – ничто. А быть никем – это страшно. Когда впереди ничего не видно, кроме боли и горя, когда смертельный кровавый туман заставляет плутать в лабиринтах отчаяния, когда вокруг лица со звериным оскалом...
Глухое рыдание вывернуло душу изнутри. И я почувствовал дыхание смерти.
Нужно идти. Решение пришло как-то безразлично, по-осеннему тускло. Ощущение такое, будто кристально чистый родник превратился в топкое болотце, заросшее гнилой осокой и камышом.
Я встал и пошел. Приладил петлю и приготовился к последнему шагу в неизвестность. Петля уже стягивала горло. Я посмотрел на луну. Она равнодушно ждала моего последнего шага. Смертный ужас. Страх неизвестности и беззащитности.
– Мамка, Дашка...
Луна метнулась и оказалась где-то в стороне. А затем лишь зияющий провал, бездна. Хруст. Боль...