Зашей мне рану ниткой времени, судьба.
Хотелось раньше жить, теперь – поторопи года.
Отраву горя чашу пить – не видно дна…
Что счастьем быть должно – ты все почти уж
забрала.
Е.Седлецкая.


Где-то “посеял” перчатки, и не смог открыть дверь онемевшими от холода руками. Она и так открывалась с трудом только тогда, когда найдешь нужное положение ключа в замочной скважине и хорошенько навалишься на нее плечом.
А сейчас и руки не слушались, и дверь “показывала свой характер”, как будто чувствуя мою беспомощность. Пришлось греть руки, засунув их под свитер. Тело содрогнулось от холода, и мышцы живота инстинктивно сократились. Побежали мурашки. А вот рукам стало теплее.
Руки ожили “и отошли,как после “заморозки” новокаином. Такое чувство, когда зашивали палец, который в детстве порезал, строгая орешник, из которого собирался сделать лук для игры “в индейцев”.
Открыл дверь и зашел в квартиру. Плюхнулся на стул в прихожей, с ненавистью отшвырнул сумку с товаром. Навалилось сразу много чувств: усталость, волчий голод, захотелось в туалет,… а вставать было лень. Делать было нечего. Уже по привычке, превозмогая себя, начал с того, что ногу о ногу стащил кроссовки. Не расшнуровывая.
Одновременно стянул куртку и шапку. Вешать ничего не стал и побежал в туалет. Когда вышел , не застегивая “молнию” джинсов, забежал в ванную и ополоснул руки – больше по привычке, чем из соображений гигиены. Поплелся на кухню, на ходу застегиваясь.
Вздохнув, открыл холодильник, дольше чем нужно вглядывался в его содержимое. Как будто там могло что-то прибавиться с момента моего ухода. М-д-д-а: мерзлая рыба: нет, готовить ее и сегодня тоже не хочется. Долго. И зачем покупал? А, как всегда: наспех, самый лучший выход – яичница. Через пару минут прокуренная кухня наполнилась съестным аппетитным запахом. Ел с жадностью, хлеб отламывал руками от целой буханки. Запил холодным молоком и стал икать. Зная от этого верное средство, набрал в легкие воздух и надолго задержал дыхание. С первого раза не получилось. Только с четвертой попытки икота пропала. Я еще немного подождал, не вернется ли она снова. Встал, подошел к газовой плите заварить кофе в обгоревшей, замызганной турке, предварительно вытянув из-под горы немытой посуды ее, и кружку, в которой пил кофе утром. Кружку ополоснул. Турку нет.
Так было почти каждый вечер. Я немного успокаивался , когда садился в свое старенькое кресло неопределенного цвета, вытягивал ноги на табуретку перед телевизором, в котором фигуры людей и предметов двоились и троились, но, слава Богу, все было слышно. П ил что-нибудь горячее – кофе с сахаром или без, чай, крупинки которого лезли в рот, или просто что-нибудь заменяющее тот или другой напиток. Поверх телевизора висел портрет покойной мамы, и я начинал с ней мысленный монолог. Сейчас это были уже не те, полные отчаяния рыдания до спазма в горле, скорее - всяческие упреки маме, которая вот так просто взяла – и умерла, оставила, предала меня и сестренку. Правильно говорила соседка тетя Катя, приглашая иногда меня на чаек с пирожками, которые для меня были праздником. Шумно вздыхая, упрекала покойную мать: “И, надо было Ольке, рожать на старости лет!? И от кого… Отчим-то твой: аферист, альфонс и алкоголик. Тьфу, эгоист чертов. Счастья ей, понимаете ли, женского захотелось! Одиночество надоело! А че на че променяла? Душу свою загубила. Сирот оставила на попечение Господа Бога. Я ел и молча плакал. Соленые слезы затекали в рот. Очень хорошо помню этот вкус сладких пирожков с солеными слезами.
Нет, сейчас я уже так не плачу.
– Мамка… Я уже начинаю забывать, как ты пахнешь – вслух сказал портрету. Не вставая, дотянулся до пустой бутылочки из-под духов: “Рижская сирень” – мамины любимые. Они так и стоят в серванте на своем месте. Когда схоронили маму, я иногда нажимал на пульверизатор и распылял по квартире любимый запах. Казалось, мама рядом. Только в другой комнате. И в груди переставало болеть и жечь как каленым железом. Я старался подольше оставаться в этой иллюзии. Сидел долго и прислушивался к звукам: может, на самом деле послышатся шаги? Так могло пройти и три, и даже пять часов…
Но никто, понятное дело, не ходил, никто не гремел посудой на кухне, и из неё не шли вкусные запахи. И мама привычно не звала меня: “Димка, мой руки и иди кушать”.
Раньше я мог задержаться на мамино приглашение покушать: смотреть телевизор, или дочитать интересный отрывок какой-нибудь увлекательной истории. А мама звала меня еще раз.
Если бы сейчас позвала, какое это было бы счастье! Самое большое счастье на свете!
Как назло в телике показывали рекламу, где мама кормит своего сына изделиями какого-то мясокомбината: красивая мама, красивая кухня, сытый ухоженный парнишка...
Переключил телевизор на другой канал, со злостью сильно надавив на кнопку перемотанного скотчем пульта. А на этом канале показывали какой-то бразильский сериал, где вся семья в полном сборе ужинала за хорошо сервированным столом в уютной столовой. Мама, папа, дети, бабушка, дедушка…
Бросил пульт, вскочил с кресла, поплелся к окну и стал вглядываться в освещенную фонарями улицу: парочка влюбленных шла, держась за руки. Парень заглядывал девушке в глаза, что-то рассказывал, девушка хихикала, прикрывая рот ладошкой в варежке.
Чувство жуткого всепоглощающего одиночества заползло змеей в душу. Казалось, весь мир хотел показать мне: “Смотри, какой ты несчастный, обделенный, одинокий…”
Как спасение, в уме всплыло личико сестренки Дашки. А ведь ей еще хуже там, в детдоме. Собрав остатки воли “в кулак”, стал соображать, сколько сегодня заработал денег, хватит ли их, чтобы на выходные забрать Дашку домой, и накормить ее чем-нибудь вкусненьким. Представил, как Дашка будет есть и радоваться. Словил себя на том, что лицо само собой расплылось в улыбке.
В прихожей прогремел звонок. От неожиданности дернулся всем телом, но открывать не пошел, соображая: кто бы это мог придти? Звонить не перестали, и звонок звучал еще более нетерпеливо и настойчиво. На цыпочках прокрался к двери и, затаив дыхание, заглянул в дверной глазок. Отчим! Опять пьяный. А за ним маячила высокая сутулая фигура его друга-собутыльника в нахлобученной на глаза бесформенной кроличьей шапке-ушанке.
– Димка, открой, че выпендриваешься? Ты же дома, свет горит. Дело есть, Димка, поговорить надо.
Я еще пару минут раздумывал: открывать отчиму или нет, но настойчивый крик за дверью: “Димка, правда, дело есть, разговор серьезный”, если и не вызвал во мне любопытство – явно отвлек от горьких дум. И в благодарность за это, вспоминил пословицу, что “из двух зол нужно выбирать наименьшее”. Я повернул ключ в замочной скважине, сделав заспанное лицо и приоткрыл дверь: “Че орешь, дядя Коля? Я уже пятый сон видел”.
– Ага, со светом спал? Ври, да не завирайся! – довольный своей сообразительностью с ухмылочкой, прищурив один глаз и тыкая пальцем на люстру в комнате, с видом Шерлока Холмса, в ответ на мое вранье парировал отчим.
Друг отчима уже напирал на дверь озабоченно и нетерпеливо. Одна рука его держала что-то за пазухой,а другая поддерживала это “что-то”, как самую большую драгоценность нежно и бережно поверх засаленной синей куртки.
Я догадался, что за “драгоценность” была за пазухой у другана моего отчима, и сказал, как отрезал:
– Закусывать нечем.
– А мы рукавом, – еще больше прищурив глаз и растянув тонкие губы в разбитную улыбочку, сверкнув двумя золотыми вставными зубами, пытался “разрядить” обстановку отчим. Кореш отчима, пока мы торговались, прорвался в коридор и прямым ходом побежал на кухню.
Я, обессилевшим, неуверенным голосом, растерянный от такой наглости только и успел крикнуть: “Разуваться нужно, кто убирать потом будет?”
Отчим следом за друганом, правда, быстро стянув не по сезону легенькие туфли, засеменил вслед за наглым собутыльником.
Пока закрывал дверь, я уже слышал, как из буфета брались стаканы, хлопнула дверь холодильника, булькала наливаемая в стаканы жидкость.
– Димка, сто грамм будешь?
И, не дожидаясь моего ответа, жадно глоталось содержимое стаканов. Отчим и его друган каждый тюкнули по своему яйцу и со свистом втягивали “закуску” в себя. Крякнули, и только тогда, подвигав стульями, присели.
Мне стало жалко яиц, завтра мог бы ими позавтракать. С намерением поругаться за украденную еду со злостью двинулся на кухню и я.
– Ты тут что ложил в холодильник, чтобы брать? – сорвавшимся на визг голосом закричал с порога, но потом осекся. Яйца были не того цвета, какие покупал в гастрономе вчера я. Мои были белые и маленькие, а эти – большие и желтые. Мало того, что уж совсем было невероятно, на куске газеты посреди кухонного стола красовался увесистый кусок сала с аппетитными прожилочками. Видя мое недоумение и замешательство, отчим сделал чуть ли не барский жест рукой и с гордостью предложил:
– Угощайся! Не резиновое с магазина, деревенское, мягенькое, как масло. Язык проглотишь. Давай, давай, режь, кушай. А хошь, не ленишься, поджарь с яйцами.
Я медлил, не веря своим глазам. Это бы какой-то аттракцион невиданной щедрости.
Видя мой взгляд, остановившийся на куске сала, отчим притворно-виноватым голосом добавил:
– Прости, сынок, хлебушком у тебя без спроса разжились.
Отчим знал, что и хлеб я держал в холодильнике, пряча его от наглых тараканов.
Я хотел было зло огрызнуться, как всегда: “Какой я тебе сынок?”, но передумал. Сало пахло вкусно: чесночком и приправами. И я вместо того, чтобы припираться с отчимом, взял нож и стал, отрезая кусок за куском, жадно есть, закусывая хлебом. Сало было действительно вкусным. Мельком заметил, что отчим и его друган, наливая по второй, чокнулись и довольно подморгнули друг другу. Но я не придал этому значения. Знал бы я, что этот кусок сала будет приманкой в захлопнувшейся мышеловке, выбросил бы его прямо в окно. И не понюхал бы даже.
Но я с удовольствием наелся, отвалился от стола, положив руки на спинку стула, и стал выковыривать языком застрявшие в зубах кусочки сала. Тогда меня ждал еще один сюрприз. Отчим, как фокусник, извлек из внутреннего кармана своего пиджака большое бордовое яблоко с румяным алым бочком, потер его о лацкан, и торжественно преподнес мне:
– Держи. Красота, а, Димка?
Я сначала удивился, а потом мысли стали скакать, играя в чехарду: “Съесть самому или оставить Дашке? Нет, оставлю Дашке, я и так уже наелся сегодня сверх всякой нормы”.
Как будто угадав мои мысли, отчим вкрадчиво спросил:
– Дашку-то давно видел?
– А ты?– ответил я вопросом на вопрос.
Несмотря на щедрое угощение, во мне закипала злость на отчима. Я-то знал, что он уже полгода и носа к Дашке в детдом не показывал.
Мой остановившийся на отчиме взгляд, видно, показался ему страшным. Он опустил глаза, разминая в пальцах папиросу ,и стал бормотать себе под нос всякие оправдания. Но я заранее знал, что все это чушь собачья. Вранье. И про стройку,где он якобы работал, а хозяин все никак не рассчитывается да не рассчитывается. И про болезнь, и больницу, в которой, я знаю, он не лежал.
Я скрестил на груди руки, и так же откинувшись на стуле, стал иронично кивать головой, как будто соглашаясь. Потом мне, в конце концов, эта игра надоела, и я, резко двинувшись туловищем в сторону отчима, выпалил:
– Хватит врать, дядя Коля!
Кореш отчима дернулся и стал торопливо разливать остатки спиртного в стаканы. Не дожидаясь, когда отчим возьмет свой стакан, стукнул в него своим стаканом, быстренько большими глотками выпил, занюхал кусочком хлеба , и положил его обратно на стол. Пугливо посматривал то на меня, то на отчима.
Все долго молчали. Отчим поднял голову и обиженно “выдавил” из себя:
– Зря ты, Димка. Я с добром пришел. Дело у меня к тебе есть. – Воровато исподлобья глянул на меня, и уже продолжил смелее: – Хорошее дело.
Сделал паузу, закурил глубоко, с придыхом затягиваясь, наблюдал и ждал моих вопросов о “хорошем деле”. А я сидел так же, и ни один мускул у меня не дернулся, выказывая какой-нибудь интерес. Какого такого хорошего дела можно ожидать от моего отчима, если с его первым приходом в наш дом начались все беды ?…