Автор: Aelite
Фэндом: Smash!!
Пэйринг: Сергей/Влад
Жанр: RPS, romance
Рейтинг: PG-13
Отказ: Ничего подобного, скорее всего, не было.

Об этом не принято говорить вслух. И шёпотом, в общем-то, тоже не принято. Не принято обсуждать ни наедине, ни в компании близких друзей, ни со случайным попутчиком в поезде. Проблема от этого, конечно же, никуда не денется.
Хотя, по большому счёту, проблема не столь уж необычная и не совсем чтобы неразрешимая.
Я люблю своего брата.
Неинтересно? Тогда, возможно, вам не понятен смысл фразы. Или, точнее, понятен, но не до конца.
Дабы больше не мучить читателя подобной путаницей, объясню всё по порядку.

С Серёжей мы были знакомы, что называется, «всегда», с самого первого воспоминания о себе. Что неудивительно. Росли не то чтобы вместе – в детстве два года чувствуются очень остро – но виделись регулярно. Любил я его уже в то время без оглядки – он для меня был примером и образцом для подражания, объектом зависти и восхищения. Детского такого, наивного восхищения непоседливым старшим братом, который был первым в любом деле.
Вообще я много чего помню, связанного с Серёжкой. Вот, например, очень отчётливо помню один Новый год – мне тогда лет пять было – наши семьи отмечали вместе. Меня сразу после боя Курантов отправили спать, а Серёжке, как старшему, разрешалось поотмечать ещё часок. Он всё это время постоянно украдкой заглядывал ко мне в комнату, солнечно улыбаясь и неся с собой солнечный запах мандаринов и шоколада. За час он перетаскал ко мне полвазы фруктов и целую гору конфет, так что наутро меня от сладостей высыпало. На апельсины у меня до сих пор аллергия, а Серёжка чётко ассоциируется с запахом цитрусовых. Правда, на него аллергии у меня нет.
Взрослея, мы становились ближе – я бегал в его компанию и украдкой пробовал с ним и его ребятами курить и пить пиво, доверял ему всевозможные истории о всевозможных своих подростковых приключениях и хвастался первыми любовными победами.
Он меня тоже любил, думаю – да уверен даже. Однако ссорились мы напропалую.
Ссоры бывали трёх типов – боевые, предметные и межгосударственные.
Боевые были самые короткие и совершенно несерьёзные. Они непременно начинались с жаркого спора на повышенных тонах и непременно заканчивались шуточной потасовкой с взлохмачиванием волос и щекотанием до полусмерти.
Предметные были чуть серьёзнее. После них я обычно дулся от нескольких дней до нескольких недель, а потом Серёжка приходил. Просто так, конечно, без повода, он прийти не мог, поэтому приходил всегда с каким-нибудь предметом… или за каким-нибудь предметом. То заглядывал за забытой у меня кассетой, то передавал родителям какие-то книги. Иногда, усиленно делая безразличный вид и глядя в потолок, говорил: «Знаешь, сегодня собирался с другом пойти на боевик новый. А он вот с девушкой на слюни-сопли ушёл. Не хочешь сходить?» - и протягивал мне билет. Я, так же старательно делая равнодушное лицо, говорил «Ну не знаю…» и брал у него билеты. Потом он обязательно улыбался – мимолётно, коротко, но как-то очень по-доброму и чуть-чуть виновато. И немножко апельсиново.
Межгосударственные ссоры были самыми продолжительными и могли растягиваться на месяцы. Начаться они могли из-за чего угодно и выливались в настоящие разборки, доходящие вплоть до подбитых глаз. После всего этого мы подолгу не виделись и не общались, пока кто-нибудь из нас не вляпается в переделку. Чаще всего, по долгу возраста, это, конечно, был я, а старший брат, как и полагается, меня защищал. Таким образом, внутренняя гармония восстанавливалась в таких случаях только под натиском внешнего врага.
Но это всё, конечно же, очень несерьёзно. Детство, беззаботность, беспечность… Не беспокоят ни судьбы мира, ни даже переживания сердешные особо – ко всему этому мы тогда относились очень легкомысленно. Помню, как-то был жгуче влюблён в свою одноклассницу Таньку. Таскал ей портфель и водил на дискотеки. Когда Серёжка увидел её на фото, то сказал только: «Пф, вот это корова кривоногая» - и снисходительно улыбнулся, потрепав меня по макушке. «Я тебя познакомлю со своей подругой Наташей. Ты ей понравишься». Я за Таньку совсем не обиделся. И на следующий день заявил ей, что она меня, в общем-то, совершенно не интересует. А Наташке я и правда понравился.
Может сложиться впечатление, что мы вообще с Серёжкой не расставались ни на миг. На самом деле это, конечно же, не так – иногда перерывы в общении были очень большими. И у меня, и у него было массу дел. Были, например, школа, двор, Непоседы…
А потом, в один прекрасный день появились Smash!!. Вот тогда мы уже действительно волей-неволей всё время были привязаны друг к другу. И с этих же пор я повзрослел.
Осознание того, что мы уже работаем, трудимся – оно придавало важности, солидности. Но помимо этого на нас и впрямь навалилось несметное количество забот, и ещё ответственность. А вдвоём со всем этим справляться было, конечно же, легче, чем поодиночке. Мы как-то вдруг переменились, относились друг к другу бережно – потому что понимали и знали по себе, каково это – сразу, в одночасье распрощаться с беспечной жизнью.
Перечитал последние два абзаца и сам смеюсь. Конечно, я драматизирую немного – никто бедных детей по 18 часов в сутки трудиться не заставлял и совсем уж строго не спрашивал. Папа почти обо всём позаботился сам, нам оставалось лишь чётко следовать всем инструкциям и петь. Чем мы и занимались.
А потом – потом была и Юрмала, и клипы, и гастроли – и много-много чего прочего. Вообще, когда так тесно работаешь с человеком, когда проводишь с ним больше времени, чем с кем бы то ни было, возможно два варианта развития ваших отношений: а) вы друг друга изводите и достаёте окончательно; б) вы становитесь очень близкими, настоящими друзьями.
Как я уже говорил, Серёжку я изначально любил очень сильно. По умолчанию, так сказать, не анализируя даже свою любовь. Это сейчас я могу сказать, что меня этот обаятельный сорванец своей буйной энергией восхищал, потому что был настоящим эталоном мальчишества в моих глазах, но тогда я и слов таких не знал. А в эти годы я с ним спелся окончательно – и в прямом, и в переносном смыслах. Он мне не то, что не надоел; более того, моя эта любовь стала гораздо больше и сильнее, просто иррационально большой и искренней. Я прекрасно знал, что он может учудить нечто из ряда вон, и он нередко этим и занимался, и ссорились мы, конечно, время от времени – идиллий не бывает. Но я был точно уверен, что отдам всё что угодно за этого человека, отдам всё, чтобы он был счастлив. И знаю, он бы сделал то же самое. Мы были, как родные братья, а не двоюродные.
Я чётко помню один малопримечательный на первый взгляд момент. Когда мы тряслись в поезде в очередном туре, проезжая небольшую станцию, когда Серёжка мирно посапывал, по-детски закутавшись в одеяло, а станционные огоньки касались его лица, ко мне вдруг пришло понимание, что мы гораздо ближе, чем родные.
В английском языке есть такое слово – soulmates. Нечто вроде «друзья по духу», но на русский это всё-таки адекватно не переведёшь. Это словно бы одна душа на двоих. Пафос, конечно, но именно такое определение я бы дал нашим отношениям. Он был мой soulmate. Друг в последней инстанции.
На этом эволюция чувств не прекратилась. Точнее, наверное, даже не эволюция, а раскрытие, как распускается бутон цветка.
Касаться Серёжки было привычно. Всегда. Держаться за его руку, стоять плечом к плечу, дремать у него на коленях в перерыве между записями, просто обнимать – я раньше как-то и не задумывался над этим, но, глядя назад, понимаю, как много было этих жестов. Это, мне даже кажется, была потребность – чувствовать рядом надёжное Серёжкино плечо и подставлять своё, когда ему нужно. Может быть, я занимаюсь самоубеждением, но порой я замечал, что без него поблизости я становился раздражительнее и уязвимее. Будто стал не вполне самодостаточным. Эта мысль, проскальзывающая иногда в сознании, уязвляла моё самолюбие, но я бы и не подумал ничего менять.
Однажды у Серёжки появилась девушка. Несколько нелогичный переход, но – уж как получается! Так вот. Конечно, она была не первая. Просто она его действительно любила. И он её, может быть, тоже. Думаю, любил, да. В общем, дело в том, что я как-то сразу понял: она – не просто проходной вариант. Меня это ощущение почему-то смущало, и думать об этом было неприятно, хотя сам я тогда тоже имел роман с весьма примечательной особой. Так вот, появилась эта девушка и мило себе существовала рядом с Серёжкой уже примерно полгода, когда мой цветочек наконец распустился. Цветочек этот был очень даже апельсиново-рыжий подсолнух, такой же солнечный, как Серёжкина улыбка. В общем, это всё лирика и хорошо, а дело обстояло так.
Был концерт (вот хоть убейте, не помню, какой и где – гриммёрку помню, костюмы помню, даже костюмера запомнил… впрочем, концерт и концерт, это вовсе не важно), мы готовились к своему выступлению: я застёгивал рубашку, а Серёжке пудрили нос огромной несуразной розовой пуховкой (даже её помню). «Вла… знаешь, сегодня на концерт моя Светка придёт. И родители будут. По-моему, хотят с ней познакомиться. Представляешь? Сосватают меня ещё!» - он рассмеялся. А мне почему-то было очень тревожно. Самый настоящий мандраж. Так я не волновался, пожалуй, даже перед «Новой волной».
Мы стояли за кулисами и ждали свою фонограмму. Серёжка улыбался и нетерпеливо глядел то на сцену, то на меня. А у меня так дрожали пальцы, что я мог держать руки только в карманах. «Ты чего, Владь?» - «Я, кажется, слова забыл». Я их и правда забыл. Я тогда вообще всё, что можно и нельзя, забыл. Трясся, как перед экзаменом. «Ну ты чего, брось», - он обнял меня за плечи и вдруг притянул так близко, что мы чуть не столкнулись носами. Раздались первые аккорды фонограммы, а Серёжка неожиданно крепко прижался губами к моим губам. Коротко, ободряюще, всего на мгновенье – так же неожиданно оторвался, подмигнул и вышел на сцену.
В том номере я выложил всю душу. Я пел только для Серёжки, и мне казалось, что он это прекрасно понимает. Я же после этого короткого поцелуя – строго говоря, не первого в череде таких же целомудренных, но бесстыжих в своей интимности знаков любви – понял, что хочу его. Ощущать не только это – как же перевести! – родство душ? soulmate… но и слиться с ним телом, прижаться так близко, чтобы стать единым целым, сиамскими близнецами. Проще говоря, я осознал чувственную, физическую сторону своей любви к нему.
Я как-то ясно увидел, как часто мы оказываемся очень близко, как интимны наши прикосновения и взгляды. Фотографии из наших фотосессий и просто случайные фото нас с Серёжкой стали казаться мне двусмысленными и смущали. Находиться рядом с ним стало сущим мучением. В моём мозге шла постоянная борьба аргументов и контраргументов, «за» и «против». Единственное, что оставалось ясным и неизменным – это любовь и желание. Я не знал, насколько одно неотделимо от другого, и не прихоть ли это молодого организма, ради которой рискую испортить нечто более важное. Единственное, что я мог – это плыть по течению, стараясь держаться как раньше, но делался то чересчур нежным, то чересчур раздражительным. Отношения всё же испортились. Не было ни особо громких ссор, ничего такого – просто мы отдалились, оставшись близкими людьми. Наши пути разбежались.
Наверное – в этом я почти уверен – надо было поговорить с Серёжкой. Не вываливать на него голые факты, и не признаваться в любви и просить руки и сердца. Тем более, что по крайней мере рука его была, по всей видимости, оккупирована Светой. Просто объяснить. Все свои сомнения – смесь дружбы и любви, смесь любви романтической и платонической. Но для этого необходима смелость и… в общем, когда тебе жалуется на разногласия со своей девушкой друг, тебе кажется, что решение ситуации – куда уж проще: подойди и поговори. Нет – перестанешь мучаться неопределённостью, да – так вообще замечательно. Но в жизни так не получается – просто подойти и просто поговорить. И я не подходил и не говорил.
Однажды, когда Сергей уже фактически покинул группу, но мы всё ещё пересекались, он заехал ко мне домой за какими-то вещами. Он стоял в дверях зала, прислонившись к косяку, пока я искал нужные ему диски. Я протянул ему пакет – мы стояли очень близко, так… интимно и комфортно, что ли. «Знаешь, наверное, мы просто друг от друга устали». «Я тебя очень люблю, Серёнь. Я думаю, всё будет хорошо». «Владька… дурак ты всё-таки…» Он улыбнулся и крепко меня обнял. И вот тогда я решился. «Можно я тебя поцелую?» - пролопотал я. Он напрягся и что-то невнятно промычал. «Нет, я серьёзно». Я чуть отстранился и заглянул ему в глаза. Он пребывал в полном замешательстве. И я это сделал – аккуратно прикоснулся губами к губам; и он ответил на поцелуй.
Если бы дело зашло дальше, было бы неправильно. Потому что было неподходящее время и неподходящее место. Если бы мы начали искать оправдания, было бы тоже неправильно. Потому что ни он, ни я не жалели о случившемся. Поэтому я был благодарен Серёжке за его «Я тоже тебя очень люблю, братишка. Всё будет хорошо».

Шли годы. Мы не стали чужими людьми, не стали хуже относиться друг к другу. Мы просто стали видеться гораздо реже. А моя любовь никуда не делась. Я встречался с девушками, даже любил их по-своему, но это вовсе не было изменой.
А Серёжка – тот вообще женился. Он позвонил мне сначала и спросил: «Я женюсь?» Я долго смеялся в трубку. И слышал его апельсиновый смех в ответ. «Это чудесно! Когда?»
Я был на свадьбе свидетелем. По пути в ЗАГС у нас лопнула шина, и Серёжка шепнул мне на ухо: «Слушай, я вот подумал, зачем мне это? Вот и машина протестует». Он улыбался, тепло и счастливо. Не только потому, что в этот день женился, но и потому, что рядом был я. Я в это очень хотел верить.
Запасная шина тоже лопнула. Пришлось пересесть в другой автомобиль. Я тогда весь день много смеялся от искренней радости за молодожёнов и много пил за их семью, а вечером почувствовал себя в высшей степени несчастным и изнеможённым. Потому что понимал, что вся моя жизнь будет разделена – на ту, где я рад за брата, и на ту, где я не хочу его ни с кем делить.
У меня была теория. Та самая теория, построенная вокруг моего видения непереводимого soulmate, которая гласила, что совершенно не важно, с кем будет спать и жить моя половина (или большая часть?). Как там было? «Их голосам всегда сливаться в такт, И душам их дано бродить в цветах, И вечностью дышать в одно дыханье, И встретиться со вздохом на устах На хрупких переправах и мостах, На узких перекрёстках мирозданья…» Это было про нас. Я даже придумал, что в старости мы бросим всё, купим себе дом где-нибудь далеко-далеко от всех, и будем там жить только вдвоём до самой смерти.
Но вот эта теория после немереного количества шампанского дала трещину – и мне хотелось, чтобы я был обычной девушкой, чтобы я был Светкой, выходящей сейчас за муж за моего двоюродного брата, и чтобы ничто не мешало бы нам быть вместе – ни родство, ни принадлежность к одному полу. Мне даже казалось, что лучше быть отвергнутой поклонницей, не имеющей даже шанса прикоснуться к звезде, чем жить с осознанием своего извращения, с мыслью о том, что твои чувства, кажущиеся такими правильными и чистыми, на самом деле не более, чем злая ошибка природы.
Я чувствовал себя машиной со спущенным колесом, оставленной посреди дороги. Аналогия хромала, но мне было приятно с мазохистским удовольствием упиваться своим несчастьем, проклинать жестокую судьбу. Я даже, кажется, всплакнул. Мне сейчас жутко неудобно за своё тогдашнее состояние, смешно вспоминать себя, переполненного жалостью к себе. Вот и сейчас: невольно улыбаюсь, какой дурак был, совсем как ребёнок.
И вот, как я уже говорил, по прошествии семи лет мы впервые встретились с Серёжкой случайно. На открытии какого-то клуба. «Солярис», кажется? Не помню. Неважно. Вряд ли кто-то будет проверять документальную точность моего опуса.
Он был один, без Светы, и я был один, а вечеринка затянулась.
«Ты едешь домой?» «Ты уже собрался? Да, наверное».
Мы вышли из клуба вместе и подошли к своим машинам. Я рассмеялся. Колесо было спущено.
«Что такое?» - он тоже улыбнулся. «Колесо спустило. Не везёт, вот ведь», - ответил я без тени сожаления.
«Знаешь, я буду рад тебя подвезти».
«Может, подкинешь меня до дома?»
Мы сказали хором и рассмеялись. Я забрался в его машину.
Он остановил у подъезда, и я понял, что сегодня, образно говоря, наши пути снова сбежались. То есть настал тот день, настал тот час.
«Серёж, ты у меня сто лет уже не был. Поднимешься?» Он недолго сомневался, только уточнил, нет ли у меня других планов, и согласился.
Он всё ходил вдоль стенки в гостиной, рассматривал корешки книг, дисков, фотографии в рамках, награды – то, чем я жил. Мы много разговаривали, а потом пошли пить кофе. И всё, конечно же, было не так, как прежде – мы были куда старше, и жизнь наша изменилась, и наши отношения тоже. Но кое-что осталось – Серёжкин цитрусовый аромат от апельсиновой улыбки, трудности перевода и лопнувшая шина. И тогда я улыбнулся и спросил его, никуда ли он не торопится, потому что так хочется поговорить, и он сказал, что нет, никуда. И я начал ему сбивчиво и путано рассказывать про Новый год, мандарины и аллергию, про нашу дружбу, про моё знакомство со словом soulmate и о том, как расцветал подсолнух, потом о дорожках, которые разбежались, и о брошенном свадебном авто с пробитым колесом, и о том, как дороги петляют и сходятся, и много ещё о чём. А потом я добавил, что сильно удивлюсь, если он понял хоть что-то из того бреда, который я ему тут наговорил. И сказал, что я его люблю. Он улыбался, то растерянно, то весело. Сказал, что полностью согласен с моей теорией, пообещал ухаживать за подсолнухом, и что надеется, что на него у меня аллергии нет. А потом добавил, что для меня готов специально прокалывать шины, и что я дурак, потому что у нас с ним всего одна дорога, и ещё – что я его soulmate.
Такого абсурдного и сентиментального разговора у меня не было ни до, ни после. Мы долго смеялись над собой, друг над другом. А потом он накрыл мою руку своей ладонью, потянулся ко мне через стол и поцеловал.
Первый раз мы занимались сексом – или, наверное, правильнее в контексте и стиле повествования сказать «любовью» – именно на этом кухонном столе, скинув на кафельный пол всё, что на нём имело место быть. После в полудрёме добрались до кровати и тут же уснули.
Проснувшись с утра в обнимку с Серёжкой и, конечно же, разбудив его своими потягиваниями, я был счастлив. Он заговорил: «Знаешь, надо определиться с местом». Я не сразу понял, о чём он. «Где ты хотел бы греть свои старые косточки?» Я рассмеялся, потому что получил первое доказательство верности своей теории.

Вот и до сих пор, «грея свои старые кости» у камина в небольшом доме в горах Кавказа и занимаясь этой глупой писаниной, я не разуверился в почти мистическом значении слова soulmate. Правда, от аллергии я теперь нашёл таблетки, а в багажнике вожу запаску.