13 декабря умер один из моих самых любимых писателей - Михаил Успенский.
Если вы его не читали, привожу несколько цитат из тех, что вспоминаются сразу. Вдруг вам тоже захочется почитать. А не захочется, ну и ладно.


Там, где нас нет
На краю Ямы, возле деревянного кумира Владыки Проппа, остановились, чтобы подождать коротконогого князя. Кумир был вырезан грубовато, но умело: всякий враз признал бы высокий лоб, добрый взгляд, аккуратные усы и крошечную бородку. Очи Владыки обведены были двумя кружками - без них, верили, он плохо будет видеть. Поклоняться Проппу стали еще в незапамятные времена, такие незапамятные, что никто и не помнил, что это за Пропп такой и зачем ему следует поклоняться. Много чего знали про Белбога и Чернобога, про Громовика и Мокрую Мокриду, да и про Отсекающую Тени рассказывали немало лишнего; некоторые самолично видели издалека Мироеда, а вот насчет Проппа никто ничего определенного сказать не мог, у него даже жрецов своих не было. Знали только, что жил он на свете семь с половиной десятков лет и установил все законы, по которым идут дела в мире. Законов тоже никто не помнил, хотя исполнялись они неукоснительно.

Чугунный всадник
Валялся среди неликвидов еще и транспарантик, розовый от солнца и размытого мела, но можно было различить на нем явный лозунг далекого дня:
"За нарушение прав человека – расстрел на месте!"
Лозунг тоже ничего толком не объяснял.
Поэтому среди обитателей стали возникать легенды – исторические, политические, фантастические и прочие. Легенды каждое утро опровергались очередной исторической речью Кузьмы Никитича, но самые убедительные аргументы, как видно, поглощала жвачка, так что никто ничему не верил. Говорили темные люди, что Заведение – это самый натуральный Александровский централ, и, следовательно, находится далеко в стране Иркутской между двух огромных скал. Царские-де стражники закрылись от новой власти и завели свои порядочки. "А решетки, цепи, кандалы и тачки где?" –возражали оппоненты. "Модернизация!" – отвечали темные.
Сторонников централа, впрочем, было немного, народ в основном подобрался грамотный: грешили на Бермудский треугольник, на Шамбалу, на протоколы сионских мудрецов. Медицинские же работники – и врач-стрикулист, и врач-волосопед, и врач-сатанатам, и врач-стукотолог – словом, весь консилиум твердил в один голос: "Да, централ! Да, мудрецы! Да, Шамбала! Вам над этим вредно задумываться, выпейте лучше успокоительного!"

Посмотри в глаза чудовищ (в соавторстве с А. Лазарчуком)
Рассказчик – Николай Гумилев
Барон Мюнхгаузен, очутившийся между львом и крокодилом, имел больше шансов выкрутиться.
Шершень, не обратив на нас ни малейшего внимания, скользнул вниз и описал несколько кругов над головой дракона. Тварь как бы нехотя клацнула зубами в воздухе. Из гнезда на смену погибшему полез друг.
– Ты! – рявкнул Коломиец. – Пидор ползучий! Маму твою лошадь пополам! Енот гальюнный! Жираф в жопу изысканный! – (Я сам чуть не полетел с ветки.) – Не буди во мне зверя, понял? Пещера! Козел гофрированный!..
Дракон задрал голову и приоткрыл в изумлении рот. Наверное, он хотел ответить, но не находил слов. И шершни не вылетали, но гудели очень громко: очевидно, устроили кучу-малу у выхода.
– Мудило юрское!!! – страшным голосом Тарзана взвыл Коломиец (джунгли стихли), подпрыгнул, сорвал гнездо и двумя руками – в полете – словно баскетболист, загоняющий на последней секунде победный мяч в кольцо соперника, – отправил этот маленький бумажный ад в отверстую нежно-розовую пасть, – грянулся грудью о сук, с хаканьем отлетел в сторону, перевернулся и угодил на самый хребет чудовища…
Раздался еще более жуткий вопль. Дракон закружился волчком, норовя укусить себя за живот. Я сам не помню, как оказался на земле и как успел выхватить обмякшего старлея из-под ног взбесившейся твари.
Еще минуту длился раздирающий душу рев – и внезапно стих. Я выглянул из-за дерева. Хвост мелькнул последний раз в стенном проломе храма и пропал.
Коломиец сел. Глаза его были закрыты.
– Реликт зачморенный, – слабым голосом продолжал он. – Сам напросился…
– Дай-ка я тебе ребра посчитаю, – предложил я.
– А хули им сделается, – сказал он – и оказался прав.