Вздрогнув от неожиданности, я проснулась. Худо воровато примостилось на краешке дивана и бесшумно, но настойчиво трясло меня за плечо. Я попыталась зажмуриться и проснуться заново – такое начало дня не сулило ничего хорошего. Худо тихо погладило меня по щеке и растеряно похлопало глазами-плошками. Деваться было некуда.

Я долго смывала худо, делая воду всё горячее, прогоняла его печальное вытянувшееся отражение жесткой щеточкой от туши. Худо недовольно фыркало и извивалось, хваталось цепкими когтистыми лапками, пробиралось в самую середину зрачка. Оно не собиралось уходить. Ему хотелось бессильно плакать, уткнувшись носом в чью-то шею, зарываясь в невесомое и нежное, и не думать ни о чем хотя бы полчаса, и даже не дышать – только прикасаться. Долго, почти до бесконечности ловить, заплетая-затягивая в пушистый подшерсток, теплые пальцы. А потом чтоб грянул гром, и заскрипели пружины, и запели провода, и заныли все суставы на свете, и соседи рассыпали алюминиевые вилки, и не услышалось «отстань, царапучее» - такое холодное.

Я играла с ним в фанты, я пыталась откупиться, я извлекала из-под вороха напрасных придумок свою самую большую обиду и самую большую надежду. А худо всё задумчивее и отрешеннее перебирало их копеечные разноцветные стекляшки, чтобы когда настанет вечер, было чем раскрашивать тусклый свет уличных фонарей.