Пугачёв с соратниками перед эшафотом.
Рано утром 10 января в камеру Пугачёва явился протопоп Казанского собора Феодор и причастил заключенного. Конвойные вывели закованного в кандалы Пугачева во двор, а затем посадили в сани с высоким помостом. На задней скамье расположился начальник конвоя, а напротив – два священника, которые по пути к месту казни должны были увещевать Пугачева к раскаянию. Народ стал собираться на Болотной площади уже на рассвете. Эшафот был загодя оцеплен полицейскими частями, а также присланными в подкрепление гарнизонными пехотными полками. Войска с трудом сдерживали напор толпы: день был людный, субботний. Любопытствующие заполонили всю площадь, окрестные улицы и переулки и даже Большой Каменный мост. Особо рисковые забрались на крыши домов и кровли церквей. Уже знакомый нам А.Т. Болотов отмечал, что «дворян и господ пропускали всех без остановки». И далее делал такое примечательное заключение: «… и как их [дворян] набралось тут превеликое множество, то, судя по тому, что Пугачев наиболее против их восставал, то и можно было происшествие и зрелище тогдашнее почесть и назвать истинным торжеством дворян над сим общим их врагом и злодеем».
Когда караван саней с конвоем проехал Воскресенский мост через Неглинную (район современной Манежной площади у Иверских ворот), Пугачев встал и принялся кланяться, прощаясь с народом. На Болотной у эшафота сани остановились, и конвойные повели Пугачева вместе с его соратником Афанасием Перфильевым на помост. Следом по лесенке на помост поднялись священники, плачи, судейские чиновники и приставы. Помимо Пугачева с Перфильевым осужденных по этому делу было еще несколько человек: тех, кто были приговорены к смерти, поставили у плах и виселиц, а приговоренных к экзекуции — у деревянных перекладин. Судейский чиновник прочел обвинительную «сентенцию». Долгое чтение приговора Пугачев слушал «почти в онемении и сам вне себя и только что крестился и молился». Затем священник благословил осужденного и произнес слова увещевания. Вот тут-то Пугачев и произнес свои последние слова: «Прости, народ православный…». При этом он крестился и клал земные поклоны, обратясь к Кремлевским соборам. Затем палачи сняли с Пугачева кандалы и бросились его раздевать: «сорвали белый тулуп; стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтана». Дальнейшее произошло очень быстро: Пугачев «всплеснул рукавами, опрокинулся навзничь, и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе; палач взмахнул ее за волосы». Так описывает смерть «бунтовщика и самозванца» Иван Дмитриев.
Пугачёв в захваченном городе.
Однако наблюдательный А.Т. Болотов заметил в процедуре казни нечто странное: «вместо того, чтоб в силу сентенции, наперед его четвертовать и отрубить ему руки и ноги, палач вдруг отрубил ему голову». В видимой растерянности был и московский обер-полицмейстер Н.П. Архаров: «Ах, сукин сын! Что ты это сделал!», – яростно попрекал он палача. Затем раздалась команда: «Ну, скорее – руки и ноги!» И как пишет далее Болотов: «В самый тот момент пошла стукотня и на прочих плахах…» В итоге в тот день на Болотной площади были четвертованы Пугачев и Перфильев, а трое их подельников – Шигаев, Подуров и Торнов – повешены, остальные подвергнуты экзекуции. Но были еще и помилованные. О них пишет А.С. Пушкин в «Истории Пугачева»: «Помилованные мятежники были на другой день казней приведены пред Грановитою палату. Им объявили прощение и при всем народе сняли с них оковы».
В тот же день, 11 января, в реляции А.Г. Потёмкину князь Вяземский описывал последние минуты жизни казнённых: «Пугачев был в великом раскаянии, а Перфильев и Шигаев толиким суеверием и злобою заражены, что и после увещевания от священника не согласились приобщиться. Перфильев же и во время экзекуции глубоким молчанием доказывал злость свою. Однако, увидев казнь Пугачёва, смутился и оторопел». Пушкин в примечании к «Истории Пугачёва» сообщает, что «по словам других свидетелей, Перфильев на эшафоте одурел от ужаса; можно было принять его бесчувствие за равнодушие». Однако странное поведение А. Перфильева объясняется довольно просто: он был раскольником и общаться с «никонианским» попом не собирался даже перед смертью. Останки Пугачёва были сожжены вместе с эшафотом и теми санями, на которых его везли на казнь. А князь Вяземский всеподданнейше доложил императрице о завершении «Пугачёвского дела» в Москве. Наконец, 17 марта 1775 г. манифестом Екатерины II все дела о пугачёвском бунте были преданы «вечному забвению и глубокому молчанию».
Остается только прояснить недоумение А.Т. Болотова по поводу изменения процедуры казни палачом. Сошлемся на мнение Пушкина, изложенное им в «Истории Пугачёва»: «Палач имел тайное повеление сократить мучения преступников». Повеление это исходило от самой Екатерины II. По крайней мере об этом она писала князю Волконскому: «Пожалуй, помогайте всем внушить умеренность как в числе, так и в казни преступников. Противное человеколюбию моему прискорбно будет. Недолжно быть лихим для того, что с варварами дело имеем». А конкретное предписание Екатерины – секретным образом и лишь на словах – было передано палачу через московского обер-полицмейстера Архарова: сначала отрубить Пугачёву голову и лишь после этого – руки и ноги. При этом строжайше запрещалось упоминать, что это «человеколюбивое» предписание исходило лично от императрицы.
Так или иначе, «облегченное» четвертование Пугачёва и Перфильева стало последним официальным четвертованием в России и последней публичной казнью на Болотной площади в Москве.
Казнь.
Источник: http://argumenti.mirtesen.ru/blog/43183656505/Tayn...u&paid=1&pad=1