«Прости, народ православный. Отпусти мне, в чем я согрубил перед тобою. Прости, народ православный!»
Так очевидцы, присутствовавшие при казни Емельяна Пугачева, передают последние его слова. Ничего дерзкого, ничего угрожающего.
Пугачева ожидала казнь действительно лютая. «Емельку Пугачева четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по четырем частям города и положить на колеса, а после на тех местах сжечь», – определил суд, заседавший в московском Кремлевском дворце под новый, 1775 год. А сама казнь была назначена на 10 января (21-е по современному стилю).
О внешнем виде в последние минуты жизни еще недавно грозного разбойника и самозванца сохранились такие описания очевидцев.
Поэт И.И. Дмитриев: «Я не заметил в лице его ничего свирепого. На взгляд он был сорока лет, роста среднего, лицом смугл и бледен, глаза его сверкали; нос имел кругловатый, волосы, помнится, черные, и небольшую бородку клином».
Писатель, философ и ученый А.Т. Болотов: «Вид и образ его показался мне совсем несоответствующим таким деяниям, какие производил сей изверг. Он походил не столько на зверообразного какого-нибудь лютого разбойника, как на какого-либо маркитантишка или харчевника плюгавого. Бородка небольшая, волосы всклокоченные и весь вид, ничего не значащий и столь мало похожий на покойного императора Петра Третьего, которого случилось мне так много раз и так близко видать, что я, смотря на него, сам себе несколько раз в мыслях говорил: «Боже мой! до какого ослепления могла дойтить наша глупая и легковерная чернь, и как можно было сквернавца сего почесть Петром Третьим!»».
И Болотов, и Дмитриев описывают поведение Пугачева перед казнью сходно: «почти в онемении, и сам вне себя, и только что крестился и молился», «с непокрытой головою, кланялся на обе стороны, пока везли его».
Кстати, о переменах, происшедших в облике грозного предводителя крестьянского восстания, сообщал императрице Екатерине II накануне суда генерал-прокурор Сената князь А.А. Вяземский: «Как Пугачев примечен весьма робкого характера, почему при вводе его пред собрание сделано оному было возможное ободрение, дабы по робкости души его не сделалось ему самой смерти». «Он уже не тот стал, которым был, и, при всем злодействе своем, смягчает состоянием своим всех досаду», – писал о Пугачеве П.С. Потемкин графу П.И. Панину. Так ли это было на самом деле, сказать трудно. Свидетельства о последних днях Пугачева нам остались лишь от его потенциальных жертв – дворян и приближенных Екатерины II. При этом похоже, что сама императрица выступала в качестве верховного имиджмейкера для обезвреженного бунтовщика. 29 декабря 1774 года, то есть накануне суда, русская императрица писала Вольтеру: «Маркиз Пугачев, о котором вы опять пишете в письме от 16 декабря, жил как злодей и кончил жизнь трусом. Он оказался таким робким и слабым в тюрьме, что пришлось осторожно приготовить его к приговору из боязни, чтоб он сразу не умер от страха». «Маркиз Пугачев», – столь иронично просвещенная императрица представляла своего псевдосупруга не только Вольтеру, но и барону Фридриху Мельхиору Гримму: «Маркиза Пугачева везут теперь из Симбирска в Москву, связанного, окрученного словно медведя, а в Москве его ожидает виселица».
Преданный своими же сподвижниками Пугачев был арестован 8 сентября 1774 года, а 15 сентября доставлен в Яицкий городок. 1 октября под конвоем команды во главе с А. В. Суворовым Пугачев был привезен в Симбирск, где его допрашивали с пристрастием. Но по свидетельству П.С. Потемкина, главного следователя по делу Пугачева, за пять дней допросов от главного бунтовщика так и не удалось получить необходимых показаний и полного раскаяния. 25 октября Пугачева и его ближайших соратников отправили в Москву. Это была финальная точка его последнего путешествия. В старой русской столице по делу Пугачева было начато основное следствие. Существует исторический анекдот о том, как Пугачеву все-таки развязали язык. Случилось это будто бы уже в Москве, куда был специально отправлен для организации следственных дел обер-секретарь Тайной экспедиции С.И. Шешковский. Направлен был неспроста, поскольку, как считала сама императрица, «тайных дел выведчик» Шешковский «особливый дар имеет с простыми людьми и всегда весьма удачно разбирал и до точности доводил труднейшие разбирательства». И свой дар этот екатерининский «важняк» не замедлил проявить. Узнав, что грозный бунтовщик имеет слабость до чеснока и лука, Шешковский предложил ему обед. Пугачев принял приглашение. Первым блюдом была подана холодная солонина с чесноком. «А! Я великой охотник до этого», – якобы сказал Пугачев. «И я также», – подхватил тему Шешковский. После луково-чесночного обеда Пугачев выложил признательные показания, примолвив: «За твое угощение чувствительно благодарю, и открою тебе то, чего бы не открыл и тогда, когда бы вся моя жизнь была истощена в пытках». Анонимный публикатор этого анекдота завершает повествование такой сентенцией: «И самые злодеи, для которых нет ничего священнаго, и которые, не страшась угрызений совести, чувствуют снисхождение к себе других, и чтоб изъявить им свою благодарность, делают то, чего бы никогда не сделали, хотя бы стоило им и самой жизни».
Верить этому анекдоту или нет, решайте сами. Ясно одно: с плененным бунтовщиком и самозванцем работали тщательно и работали серьезные люди. Сам А.В. Суворов, сопровождавший Пугачева из Яицка в Симбирск, «с любопытством расспрашивал славного мятежника о его военных действиях и намерениях». Так, по крайней мере, пишет Пушкин в «Истории Пугачева». Но финал «бунтовщика и самозванца» был неотвратим.
Источник: http://argumenti.mirtesen.ru/blog/43183656505/Tayn...rtesen.ru&paid=1&pad=1