Паук торопился. Он сам не знал, зачем. Он не боялся рассвета - нет такой звезды, которая могла бы осветить его спину… Он не боялся опоздать - нет такого времени, которое пережило бы его. Он просто торопился – так уж вышло… Четыре мохнатые лапки вытягивали паутину, нить за нитью.
. Первая, красная, тянула тонкие, острые нити. Они сверкали и переливались всеми возможными и невозможными цветами. Эти красные паутинки расцвечивали все вокруг себя, покрывая и соседние пряди неземным светом. Вторая, белая, делала нити толстые и тягучие, такие же прямые и серые, как полосы осеннего дождя. Эти нити получались проще всех. Они втягивали то, что втягивалось, и ничего не отдавали; их существование было заметно только для них самих. Третья лапка, черная, наполняла сделанные ей ниточки едким мраком. Эти нити, тонкие и шипящие, с трудом вплетались в общую паутину – они пережигали остальные пряди, как только прикасались к ним… И все же паук любил эти нити, поскольку каждая была для него новой загадкой…
. А у четвертой, бледной, почти прозрачной лапки была особая задача – Она должна была обрывать паутинки, которые достигли определенной длинны, чтобы не было чересчур длинных. При этом красные нити паук делал короче всех – слишком просто и неинтересно было с ними.
. Паук плёл и плёл. Он знал, что когда он закончит, то в созданную им сеть попадет Добыча. Его Добыча. Больше ничто не интересовало Паука. Ни тонкий звон ярких нитей, так похожий на смех. Ни плачущий басовитый рокот оборванных прядей. Паук знал, что Добыча уничтожит его сеть, но не жалел об этом. Его Паутина – лишь инструмент, а не цель. И когда Добыча будет поймана, Паук просто бросит свое творение, более не нужное ему. И уйдет. Навсегда.
(с)