К. кедров в известияхза 2009
Константин Кедров
К. Кедров в Известиях за 2009
Константин Кедров
http://metapoet.narod.ru/stat/stat49.htm
НАБОКОВ "Одиночество птицы Сирин", ПАРЩИКОВ"Король метаметафоры",ОЛЕША, ЭДГАР ПО, ЗОЩЕНКО "Отмойтесь от хамства", ПАСТЕРНАК,РОЗАНОВ,ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ "Песнь песней Соломона Рабиновича",БЕРНС,
АХМАТОВА "Львиный коготь в лайковой перчатке",ЛевТолстой и Софья Андреевна "Львиный коготь в лайковой перчатке",БАЖОВ "Код малахитовой шкатулки",А.БЕЛЯЕВ,Вольф МЕССИНГ,В.Гроссман,Ю.ЛЮБИМОВ,ГУМИЛЕВ,ВОЛОШИН,ОСКАР УАЙЛД, М.СВЕТЛОВ,ГОГОЛЬ В НЕБЕ ТАГАНКИ, ЧЕХОВ "Алмаз в футляре" и др.

Константин Кедров


Статьи, опубликованные в газете «Известия» в 2009 г.
-------------------------------------------------------------------------


(Ужас, ужас, ужас или просто кошмар. Исполнилось 200 лет со дня рождения Эдгара По)


В русскую жизнь он вошел навсегда. Его знаю даже те, кто не прочел ни одной строки «безумного Эдгара», ибо каждый русский знает, что такое «черный ворон» – машина, увозящая людей в смерть. А ведь символ этот перепорхнул в жизнь из стихотворения «Ворон». И опять же почти все знают, что означает иностранное слово «never more», которое этот ворон прокаркал по-русски – «неверморе». Знают благодаря По. Больше того, само слово «никогда» приобрело свой бездонный и роковой смысл именно в этом стихотворении. Да и «Черный человек» Есенина – это не только исповедь поэта, но и литературная реминисценция из Эдгара По.
В культуре нет расстояний. Каким образом американец с ирландскими генами, живший во времена Пушкина, стал таким родным и близким для Бодлера и для Есенина? На этот вопрос ответить проще простого. Есть вершина, где встречаются все гении – это Парнас.
Эдгара По критика при жизни считала слишком рассудочным и холодным. Писатель действительно любил математику и психиатрию. Изучал свои и чужие кошмары и превращал их в стихи и прозу. Маятник, который, медленно раскачиваясь, опускается все ниже, чтобы последним взмахом рассечь грудь казнимого, – самый яркий образ неотвратимого рока времени. Каждый взмах маятника уменьшает расстояние между жизнью и неотвратимой смертью. Позднее подобное устройство появилось у Кафки. Оно выкалывало на спине казнимого текст его приговора.
Сегодня Эдгар По воспринимается, как маг черной готики. В жизни этим увлекались и Байрон, и Шелли, но в литературу они свои черные мессы не впустили. Эдгар По сорвал печать запрета, и кошмары превратились в литературные образы.
Он вел типичную жизнь поэта. Рано ушел из дома, бродяжничал и даже завербовался в солдаты, много пил и, пожалуй, один из первых погрузился в пучину экспериментов над собой. Наркотики не были для него самоцелью. Его интересовало, есть ли грань между сном и смертью. Он много раз переживал свою смерть и тщательно ее описывал в своей прозе, пока не погиб, скорее всего, от передозировки. Но в жизни он вовсе не был эмоциональным отморозком. Это от прозы тянет загробным холодом, а сам Эдгар По страстно влюблялся. 27 лет отроду он женился на тринадцатилетней девочке. «Линор безумного Эдгара», запечатленная Блоком, не выдумка. И умерла она необычно. Лопнул кровеносный сосуд во время пения. Погибла от пения. По действительно притягивал рок. Если был писатель, запрограммировавший свою судьбу своим творчеством, то это он.
«Убийство на улице Морг» положило начало детективному жанру. Он же основоположник психоделической литературы. «Голый завтрак» Берроуза тоже восходит к Эдгару По. Его любят все поколения всех эпох. Одна из самых ярких страниц «Озы» Вознесенского – спор с вороном Эдгара. «Демократией заменишь короля и холуя. / Он сказал: «А на фига?». Ох уж этот ворон. Ну а та самая песня: «Ты не вейся, черный ворон, над моею головой», – ведь она тоже под влиянием Эдгара По возникла. «Ты добычи не дождешься, черный ворон, я не твой». Это наш ответ черному ворону Эдгара.
Он не мистик и не спирит, типичный американец, прежде всего исследователь. Притягательность его личности в том, что жизнь и смерть человека для него есть объекты неведомого. Русский писатель считает для себя неприличным писать о тайне жизни и смерти, не имея заранее подготовленного ответа. Американец мыслит иначе. Если смерть – тайна, будем эту тайну исследовать. Человек умирает и просыпается и, проснувшись, действительно умирает, а, может, и не умирает, а видит сон. Эдгар По открыл бесконечность пограничных состояний человеческой психики. И в его прозе, и в его поэзии нет никакого выхода. Он все время ведет в тупик. Но вот уже третье столетие читатели, замирая от страха, устремляются в этот черный лабиринт, где нет никакого света в конце туннеля. Может быть, Эдгару По удалось доказать удивительную вещь: человек не нуждается в утешении. Он остается самим собой даже в абсолютно безвыходной ситуации. Ни радости, ни отчаяния. Он мыслит, следовательно существует. Холоден, как Декарт. Но не стали бы мы разгадывать эти черные кошмары, головоломки и ребусы, если бы в них не бушевала какая-то особая холодная страсть. Энергия сдавленной пружины в каждой строке, в каждом абзаце.
Прямой антитезис Эдгару По крылатая фраза Короленко: «Человек рожден для счастья, как птица для полета». А птицей оказался черный ворон. Мрачно? Почему-то нет. Если в такой черноте человек спокойно и хладнокровна пишет чеканные баллады и создает выверенные, как часовой механизм, детективные сюжеты, то невольно начинаешь интересоваться таким существом. Свидригайловская черная банька с пауками по углам для Эдгара По – родной дом. Других жилищ он не знает. Живет и при этом остается Эдгаром По. Он был интересен в XIX веке. Он стал еще более интересен в ХХ столетии. В ХХI веке его имя такое же нарицательное, как имя Кафки. Он новый Вергилий, ведущий читателя по лабиринтам тьмы, но не к свету, а просто как экскурсовод, все это уже прошедший и переживший. Поэтому с ним не страшно.

«Известия», 17 января 2009 г.

--------------------------------------------------------------------------

«Ты свистни – тебя не заставлю я ждать»
(Исполнилось 250 лет со дня рождения Роберта Бернса)



Все знают этого поэта хотя бы по знаменитой песенки из культовой комедии «Здравствуйте, я ваша тетя»: «Любовь и бедность навсегда / меня поймали в сети. / По мне б и бедность не беда / не будь любви на свете». Влюбленность – главное чувство Бернса. А бедность – нечто хроническое. Его поэзию любят и бедные, и богатые. Бедные за богатство чувств, богатые – за бедность. Богатые всегда любят бедных. Иначе как почувствовать себя богатым?
Поразительно, но в России этот шотландский поэт 18-го века намного популярнее, чем на своей малой родине и в англоязычном мире. Благодаря гениальным переводам Маршака у нас он обрел многомиллионную читательскую аудиторию. Мы любим Бернса за его серебряную кружку и пинту вина, выпитую в последний раз за малютку Мэри. Мы давно подружились с воскресающим веселым шотландским богом по имени Джон Ячменное Зерно. Страсти по Джону нам так понятны. Его хоронят заживо в грязи и навозе в виде зерна, но он прорастает колосом. Его режут серпами и бьют цепами, но он оживает в новом урожае. Его заколачивают в гроб – бочонок с железным обручем, но он вырывается наружу шипучим пенным напитком и воскресает в каждом, кто его пьет.
Дело тут не только в ячменном пиве, эле, речь идет, прежде всего, о самом поэте и о судьбе поэзии в нашем мире. Выпить Бернс, конечно, любил. Но ему приходилось много и подолгу трудиться в поле, чтобы прокормить жену и пятерых детей. Он знает, что такое голод, и потому неустанно повторяет благодарственную молитву: «У которых есть, что есть, — те подчас не могут есть, / А другие могут есть, да сидят без хлеба. / А у нас тут есть, что есть, да при этом есть, чем есть, — / Значит нам благодарить остается небо!»
Ему повезло в ранней юности с образованием. Нашлись славные учителя, приобщившие сына небогатого фермера к великой английской поэзии Поупа. Но он ни на кого не похож в своих лирических балладах. «И какая нам забота, / если у межи / целовался с кем-то кто-то / вечером во ржи». А целоваться он любил. И его любили и вымокшие до нитки Дженни, и веселые Мэри. Он поэт в полном смысле этого слова. Ни один поцелуй не сгинул, ни одно страстное объятье не кануло в Лету. Все запечатлено навсегда в стихах. «Но не забуду никогда / ту, что стелила мне постель».
Он чисто по-детски удивляется, почему в природе зима рано или поздно сменяется весной, а человеческая старость и смерть не превращаются в жизнь и молодость. Бернс умер в крайней нищете, но одарил всех непомерным богатством своей поэзии. Чувства не покупаются и не продаются Поэты – олигархи чувств от рождения до смерти и даже после нее. Кто-то назвал Бернса шотландским Есениным. Пожалуй, действительно это два самых великих лирика. Жаль, что для переводов Есенина не нашлось английского Маршака. Но дело не только в переводах. Скорее в подлиннике, вернее, в подлинности. Бернс удивительно совпадает с нами в своем необъятном и бездонном лиризме. Сейчас совсем не есенинской и не бернсовское время. Но в Москве есть гимназия Бернса и в каждой районной библиотеке зачитанные до дыр томики его стихов.
Законы жизни неизменны. Сейчас, как во времена Бернса, «мы хлеб едим и водку пьем, / мы укрываемся тряпьем / и все такое прочее, / а между тем дурак и плут / одеты в шелк и вина пьют / и все такое прочее». Почему-то раньше, когда богатство надо было скрывать и прятать, эти стихи казались чистой риторикой и литературщиной. А сейчас это просто жизнь. Давно стала русской пословицей его строка: «В горах мое сердце, а сам я внизу». И хотя в России горы встречаются не так часто, мы понимаем, что это значит. Есть у Цветаевой в «Поэме горы»: «Вздрогнешь – и горы с плеч, / и душа – горе». Все, как у Бернса. Одна из его любовных баллад до удивления напоминает будущую сверхлаконичную, но сверхстрастную прозу кумира ХХ века Эрнста Хемингуэя. «– С тобою ночь одну побудь... / "Побудь!" — сказал Финдлей. / – Ко мне опять найдешь ты путь. / "Найду!" — сказал Финдлей».
Его ирония и самоирония сильнее жизни и смерти. Вот он пишет о фермере, похоронившем сварливую и грозную жену: «Она, я думаю, в раю… / Порой в раскатах грома / я грозный голос узнаю, / мне издавна знакомый». Остроумия Бернса, его чисто англо-шотландский юмор стали общемировым достоянием. Там, где другие отчаиваются и обличают, поэт иронизирует и смеется. Ему помогает во всем неиссякаемый темперамент. «Сперва мужской был создан пол. / Потом, окончив школу, / творец вселенной перешел / к прекраснейшему полу». У нас лирика и эпиграмма абсолютно разные жанры. В англоязычной поэзии они сливаются до неразличимости. Англичане любят, иронизируя, и иронизируют, любя. «Я славлю мира торжество, / довольство и достаток. / Создать приятней одного, / чем истребить десяток». Он создал не одного, а пятерых законных, а сколько было зачато в полях, под стогом, не знал, наверно, и сам поэт. «В одно слились у нас сердца. / Одной мы жили волей. / И целовал я без конца / ее в ячменном поле». Бернс написал дерзкую балладу «Моему незаконнорожденному ребенку». Будь он лордом, ни за что бы не простили. А какой спрос с бедного фермера? «пускай открыто и тайком / меня зовут еретиком». Вот и весь сказ.
Меняются поколения читателей, их моды и нравы. Но неизменны любовь и страсть. Муза Бернса – простая шотландская девчонка. Простая и страстная. На каждый призыв поэта отвечает: «Ты свистни – тебя не заставлю я ждать», – мечта любого мужчины. Бернс простой человек, пишущий о простых людях. Но кто не считает себя простым, тот никогда не будет великим.

«Известия», 26 января 2009 г.

---------------------------------------------------------------------
Код малахитовой шкатулки
(130 лет со дня рождения Павла Бажова)


О Павле Бажове известно все и ничего неизвестно. Он один из самых засекреченных, вернее, засекретившихся писателей. На сохранившихся снимках уральский дедушка с трубкой и окладистой бородой склонился над рабочим столом. В воспоминаниях родственников и современников тоже самые общие фразы, часто отдающие трескучим официозом. Ясно, что в советское время выпускник дореволюционной семинарии всячески подчеркивал не религиозность, а свои революционные настроения. Естественно, что потомственный уральский мастеровой не питал теплых чувств к буржуям-эксплуататорам. Но выбрал он все-таки семинарию, а не революционное подполье. Священником не стал, а преподавал русский язык в училище. До высшего образования так и не добрался. Хотел поступить в институт – не приняли. Или будь священником, или оставайся учителем. Остался учителем. Грянула революция и гражданская война – он на стороне красных. Попадает в плен к колчаковцам, но бежал и даже возглавил партизанский отряд. Но все эти биографические данные вызывают сомнения. Ясно, что мотало будущего писателя между двумя фронтами, а когда все устаканилось в пользу красных, то и события подавались в революционном свете.
Бажов был скорее анархистом-народником. Об этом иногда все же вскользь упоминается., хотя за анархизм и за народничество можно было получить срок и даже расстрел. А тут еще семинария, которую все же закончил, оказавшись в списке отличных учеников на почетном третьем месте. Несомненно лишь одно – уральские сказы Бажова только по названию относятся к фольклору. В то время так было принято. Если фантазируешь, то изволь не от своего лица, а от лица народа повествовать.
Критика сразу обрушилась на Бажова за чуждое пролетариату волшебство и колдовство, за суеверия, за уход от жизни. Но совершенно неожиданно взял его под защиту тогдашний литературный генералиссимус Демьян Бедный. Он-то как раз и клюнул поначалу на литературную мистификацию. Решил, что Бажов с тетрадкой в руках записывал настоящие сказы мастеровых. Настолько поверил, что решил сотворить из этого уральский фольклор в стихах. Три года зарифмовывал сказы Бажова, пока писатель ни признался своему покровителю, что сам все придумал.
Так или иначе, но в 1939 году Бажова исключили из партии по какому-то доносу, что в те времена было приговором. За исключением обычно следовал арест. Бажова уволили из издательства, и целый год он находился в подвешенном состоянии. В то время слава к нему еще не пришла, но была известность в литературных кругах. Бажов этот опальный год провел за письменным столом. Видно, чувствовал себя Данилой-мастером, колдующим над каменным цветком. Раскрылся и засиял самоцветами этот цветок, как ни странно, в самый разгар войны. В 1943 году Бажов получает множество солдатских писем-треугольников с фронта. Солдаты пишут, что «Малахитовая шкатулка» помогает им быть фашистов. Это не патриотическая агитка, а сама правда.
Его муза – Медной горы Хозяйка и в то же время ожившая малахитовая ящерка – вот уже более полувека царит в ноосфере. Искать ее в фольклоре бессмысленно. Она в сердце писателя и в его книгах. Данила-мастер – образ биографический. Бажов, конечно же, символист, да еще какой. Вечная Женственность как тайная, четвертая ипостась божества, она же, по мнению Владимира Соловьева, София – Премудрость Божия. Огневушка-поскакушка – что-то вроде Недотыкомки Сологуба. Синюшкин колодец – тоже симол души, в глубинах которой волшебство и сокровища. И собственно образ творчества – неиссякаемая малахитовая шкатулка, наоплненная драгоценными камнями из сокровищницы все той же Медной горы Хозяйки. Ну и Медная гора – символ горнего мира, недоступного для душных козлов, и открытого для Данилы.
Типичный былинный треугольник, как у Садко царевна морская и невеста в Новгороде. Так у Данилы соперничество между каменной царицей и земной девушкой из плоти. Волшебные превращения сияющего подземного царства в блистательный дворец императрицы – царство подземное и царство земное. Тут ли ни разгуляться Фрейду, Юнгу, Генону, Проппу, Мирче Элиаде. Но они не знали и не читали Павла Бажова. Хотя насчет Проппа я не уверен. Читая его « Морфологию волшебной сказки», замечаю, что многое там словно с Бажова списано. Явно не без влияния «Малахитовой шкатулки» написал Пропп свою волшебную книгу. Ясно, что Бажов сам создал свой волшебный фантастический мир, ну а малахитовые жилы фольклора, они, конечно, залегают там, в Уральских горах.
Тайна малахитовой шкатулки еще не раскрыта. Впереди 21-й век, позади 20-й. а сокровища чем древнее, тем драгоценней.

«Известия», 27 января 2009 г.

--------------------------------------------------------------------

Что делать? Варенье варить!
(90 лет назад не стало Василия Розанова)


Писать обо всем Розанове значить не писать ни о чем. Нет области, которой бы ни коснулся бы этот господин, ушибленный еврейским вопросом. Даже и не ушиблен, а серьезно контужен на всю оставшуюся жизнь. Маяковский вполне справедливо в специальном воззвании назвал статьи Розанова «охотнорядскими». Ну а как еще обозначить труды, где погромы именуются не иначе как конвульсиями русского народа, опутанного паутиной еврейства. Разумеется, Василий Васильевич был при этом решительно против насилия и, конечно же, говорил о необходимости оградить евреев, но одновременно призывает вымести всю паутину вместе с пауками.
Розанова бесполезно опровергать. Он сам себя 20 раз опроверг. Есть даже предсмертное покаяние, где он клянется еврейскому народу в своей любви и горько сожалеет о своем действительно позорном участии в деле Бейлиса на стороне юдофобов и явных клеветников.
Ясно, что любому нормальному человеку незачем разбираться во всех этих переплетениях. То Розанов славил древних евреев за то, что подарили миру Библию, то утверждает, что иудаизм неотделим от жертвоприношений младенцев и запаха крови. То заявляет что Христос «оскопил» плодовитую иудейскую религию, и хвалит иудеев за то, что отвергли Христа. То совершенно справедливо утверждает, что красота христианства оставляет душу райской культуры. Умиляется плодородию и тучности православных священников, ибо они и должны, по мнению Розанова, походить на тучных священных быков – аписов. Саркастичнейший человек Василий Васильевич.
Если не видеть за всеми этими эскападами хихикающего господина, потирающего ручки, то и читать не надо. Он поистине Иван и Дмитрий Карамазовы в одном лице., даром что женился на Аполлинарии Сусловой, возлюбленной Достоевского. Прожил с ней недолго, завел другую семью, а развестись суровая Аполлинария не позволила. Перед Богом и перед законом он муж секретарши и любовницы Достоевского.
Плоть он славил неистово всю свою жизнь. И очень остроумно у него получалось «Едино-плотие сейчас же влечет за собою и едино-душие, а единодушие и единомыслие еще вовсе не влечет единоплотия». Сегодня он как нельзя кстати со своим культом многодетной семьи. «Засевайте поля. Засевайте поля. Засевайте поля. Юноши: чего вы смотрите: засевайте поля...» Трагедия в том, что все это говорится на пороге всемирных потрясений, мировых войн и кровавых революций. Когда он умер, в январе 19-го года, семье просто не на что было жить. Через дочь Вера, уходившая в монастырь, от безысходности повесилась. Вот вам и плодородие. Недолго прожила и любимая жена Варвара Дмитриевна. В 42-ом арестовали дочь Варю, и в 43-м она умерла от дистрофии. Только Татьяна, просидевшая год в тюрьме, дожила до 75-го. Она сохранила архив отца и написала о нём воспоминания.
Для многих откровением стал призыв Розанова плюнуть на все общественное и стать обывателем. Что делать? Варить варенье! Вот его ответ на все революционные призывы. Он славит баню и стакан рассола с прилипшим стебельком укропа. А погибает почти голодной смертью в Сергиевом Посаде, взывая о помощи. «Пять печеных яиц» могут продлить жизнь на целый день. От болезни и голода он страшно мерз и восклицал, что ад это не огонь, а холод.
Возможно, что революция и смерть спасли Розанова от отлучения. Вопрос об этом был поднять влиятельным архиепископом Геннадием. Еще бы, ведь призывал запирать молодоженов на брачном ложе в алтаре, чтобы освятить все то же плодородие. «Да если бы Церковь действительно была бы верна Кане Галилейской и благословляла брак, то тогда бы новобрачных оставляли бы в храме на неделю, чтобы Ромео и Джульетта там бы проводили эти дни, чтобы были объятия и забеременение». И когда отлучили Льва Толстого, Розанов написал: «Как можно?! Бог личный, живой, свободен, как и Толстой, а отлучают его мертвецы».
Розанов был влюблен в русскую классическую литературу. Когда же речь шла о Достоевском, влюбленность доходила до патологии. Он растворил себя в мыслях не самых лучших героев Достоевского до полного исчезновения. Остался рассол с укропом. Так и хочется время от времени перечесть… с похмелья.
Это о трудах Розанова писал Саша Черный: «Пришла проблема пола, / румяна фефела…» А проблема действительно пришла. Васисуалий Лоханкин с книгой «Мужчина и женщина», прижатой к груди, – это тоже шарж на уже отошедшего в вечность Василия Васильевича. Так или иначе, но в обществе, увлеченном Марксом и Ницше, голос Розанова, напомнивший о тайне мужского и женского, прозвучал слега отрезвляюще. Не граждане, не товарищи, а мужчины и женщины. «Женское тело, – пишет Розанов, – отличается от мужского не половыми органами, а каждой складочкой, каждым пальчиком – кровинкой, душком, черточкой, волоском».
Духовником Розанова был Павел Флоренский. С ним вместе они провожали уезжающую из Москвы Айседору Дункан. О ней сказал с восхищением: «Молодец эта Айседора Дункан, что она своими бедрами послала к черту и Добролюбова, и Чернышевского».
Незадолго до кончины духовного чада о. Павел Флоренский потребовал, чтобы Василий Васильевич отрекся от своих еретических трудов. Розанов от всего отрекся, но остался верен книге «Люди лунного света». Кто же эти «лунатики»? это те, кто при жизни перепрыгнул из своего пола на другой полюс. Так один дьякон переродился в женщину. Какую пропасть он преодолел! Можно сказать, умер и вскоре заново родился – восклицает Розанов.
Ох уж эта наука, сокрушался он. Увидит Сократа и запишет: вес столько-то фунтов, рост столько-то аршин. Так что не будем уподобляться этим ученым мужам. И, увидев Розанова, запишем: расстояние между мужским и женским – это пропасть между жизнью и смертью. Любовь мужчины и женщины эту пропасть преодолевает. Любить значит воскресать. Так он думал и так он чувствовал.

«Известия», 5 февраля 2009 г.

------------------------------------------------------------

Горе умам
А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеевичем…
(10 и 11 февраля – дни памяти Пушкина и Грибоедова)


Россия так и не смогла освоить духовное наследие двух гениев начала позапрошлого века. Что только ни вытворяли с ними при жизни!
Самый великий русский поэт и создатель русского литературного языка был невыездным. Более того, даже для передвижения по России требовалось специальное разрешение царя или шефа тайной полиции Бенкендорфа. После гибели, так и не расследованной до полной ясности, был наложен арест на его бумаги.
Ну а другой умнейший Александр Сергеевич так и не дожил до разрешения своей бессмертной комедии. Его дипломатическая служба до удивления похожа на превращение Пушкина в историографа. Кем угодно будь в России, но только не поэтом.
Между двумя Александрами Сергеевичами несомненно существовала какая-то мистическая связь. Иначе не объяснить, что Пушкин, скачущий от надзора властей на воюющий Кавказ, встречает в пути арбу с гробом. И на вопрос: «Кого везете?» – получает краткий ответ: «Грибоеда».
Даже Тынянов усомнился, могло ли такое быть, и всячески доказывал, что не могло. Мол, это Пушкин для красоты и драматичности присочинил. На самом деле жизнь кишит такими совпадениями. Пушкин с его гениальным рациональным умом не делает из встречи никаких мистических выводов. «Грибоеда» – такое не выдумать, чистейшая правда. И все же кое-какие мрачные предчувствия возникли. «Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неравного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна... Замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны…» О Грибоедове только ли думает здесь Пушкин? Похоже, что и о себе. К тому времени пришли новые поколения, и Пушкина начинали тихонечко забывать. Великая слава пришла после гибели. И все опять же вокруг дуэли.
Не есть ли это наше национальное извращение – не ценить гениев при их жизни и взахлеб славить, чаще всего не читая, лет через сто. Об этом тоже Пушкин сказал, размышляя о судьбе Грибоедова: «Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую, несносную улыбку, когда случалось им говорить о нем, как о человеке необыкновенном. Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерской ротою, или другой Декарт, не напечатавший НИ ОДНОЙ строчки…» В это время у самого Пушкина в столе лежали так и ненапечатанные при жизни и арестованные после смерти «Маленькие трагедии». Хорошо еще, что Жуковский вовремя их извлек и сохранил для нас. Грибоедову же так и не посчастливилось увидеть «Горе уму» на сцене. Когда разъяренные фанатики волокли по улице его истерзанное тело, за ним летели ворохи бумаг. Грибоедов работал в Персии не только над дипломатическими отчетами. Но мы никогда не узнаем и не прочтем того Грибоедова.
Мы часто забываем, что Грибоедов отнюдь не Чацкий. В нем была поэтическая робость и неуверенность в своем даре, свойственная только настоящим талантам. Тем более, что ему, как Пушкину, были свойственны долгие кризисы между вспышками вдохновения. «Ну вот почти три месяца… Нем, как гроб». Знал ли он, что этот немой гроб вскоре встретит Пушкин по дороге в Арзрум.
Дипломатическая миссия в Персии – это еще и бегство от творческого кризиса. Пушкин устремился было на Кавказ, но ему было резко отказано «за отсутствием вакантных мест». Это в действующей-то армии. Грибоедову вакансия нашлась. Он хоть и был масоном, как Пушкин, но не Кишиневской ложи, откуда вышли многие декабристы, а Московской, куда входили почти все выпускники Университета. О декабристах отзывался нелестно, как о сотне прапорщиков, задумавших перевернуть Россию. И все же четыре месяца гауптвахты, где Грибоедов находился под следствием, оптимизма не прибавили, хотя и не сказались на дальнейшей карьере. Чины и повышения следовали, как полагалось.
Пушкина ведь тоже предназначали не в поэты, а в дипломаты, как его выдающегося сокурсника Горчакова. Лицей был создан, чтобы готовить дипломатов. Видимо, университетская программа была более жесткой. Лермонтов там вообще не удержался, вступив в полемику с профессором. А Грибоедов блестяще овладел и дипломатическим искусством, и многими языками, что, впрочем, не спасло его от гибели. Восток дело тонкое. Но ведь и Пушкин при всей своей гениальности, остроумии, родовитости и знании светской жизни двора гибели избежать тоже не смог. Не смог или не хотел.
Примечательно, что и Грибоедов устремился в Персию, когда даже трехмесячное пребывание в Крыму не пробудило вдохновения. И Пушкина перед гибелью чем только ни занимался, чтобы заполнить отсутствие вдохновения в тот период. Мудрости житейской двум гениям не хватало. Ведь оба так и не дотянули до сорока. Правда, Пушкин все же изведал радости и тяготы семейного счастья-несчастья, а Грибоедов только собрался эту радость вкусить, внезапно влюбившись в Нину Чавчавадзе и едва успев жениться на ней, когда она уже ждала от него ребенка. И вдруг внезапный отъезд в страну, из которой для него уже не было возврата.
И Пушкин, и Грибоедов – страстные неугомонные дуэлянты и беспощадные острословы. Из-за острого слова погибнет на дуэли и Лермонтов. Видимо, у Грибоедова в душе (не люблю слово «подсознание») перепутались две несовместимые роли. Дипломат в отличие от поэта не должен быть резким, между тем, ему предназначали странную для поэта роль – выбивать из Персии положенную по соглашению контрибуцию и выцарапывать из персидского плена томящихся там людей. Грибоедов по неопытности залез в святая святых – гарем. Вызволил двух женщин, которые, если верить персам, уже не очень-то хотели вызволяться. И, наконец, взял под защиту могущественного визиря, посвященного в гаремные тайны и пожелавшего вернуться из плена на родину. Этого преступления шах допустить не мог. Не мог он простить оскорбительный отказ Грибоедова разуться перед входом в покои. А тут еще обоз с подарками задержался, и Грибоедов, нарушая обычаи Востока, не мог отвечать дарами на дары, что было тяжелейшим нарушением персидского этикета.
С нашей миссией в Тегеране произошло то, что уже в ХХ веке произойдет там же с американским посольством. Разъяренная толпа ворвалась в покои, перебив и персидскую, и нашу охрану. Грибоедов встретил гибель в парадном мундире с оружием в руках и был убит, если верить сведениям Пушкина, мгновенно. Тем не менее, лицо и тело были обезображены до неузнаваемости. Распознали лишь по мизинцу, поврежденному на одной из дуэлей.
Гибель Пушкина была не столь ужасна, но очень мучительна. Долгая агония после ранения в нижнюю часть живота и жуткая предсмертная тоска. Он испил чашу страдания полностью, до самого дна.
Тело Грибоедова встречали с почетом, с воинским эскортом, по самому высшему разряду. Тело Пушкина ночью, воровато везли в Михайловское под конвоем двух жандармов.
Два гения почти одновременно пришли в Россию, и оба навечно ее покинули в полном расцвете сил. Какой-то космический парадокс. Россия – страна, где рождаются гении, Россия – страна, где гении не приживаются. И Пушкин, и Грибоедов зацитированы до обморока, но как-то само напрашивается грибоедовское: «Горе уму»!

«Известия», 19 февраля 2009 г.

------------------------------------------------------------

От карт к басням
(240 лет назад родился «дедушка Крылов»)


Слава пришла к нему в 40 лет, в 1809 году. Позади была бурная жизнь драматурга, издателя, журналиста-сатирика и даже преуспевающего картежника. Именно от карт Крылов плавно перешел к басням. Большинство его текстов оригинальны, но начинал он с переводов Эзопа и Лафонтена, которых читал в подлиннике. Однажды поспорил с Гречем, что изучить другой язык проще простого, и в доказательство погрузился в древнегреческую грамматику. Да так увлекся, что вскоре показал самому Гнедичу, переводчику «Илиады», свои переводы с древнегреческого. А от Гомера до Эзопа рукой подать. Видимо, под влиянием переложений Крыловым басен Эзопа Гоголь с изумлением заметит позднее: «Побасенки!.. а вон протекли веки, города и народы снеслись и исчезли с лица земли, как дым унеслось все, что было, а побасенки живут».
Правильней сказать, ожили в России под пером Ивана Андреевича, чтобы не умереть никогда. Он воскресил Эзопа и перевел Лафонтена, но большинство его текстов абсолютно оригинальны. Впрочем, читателю не так уж важно, откуда именно пришла глубокая житейская мудрость в неразлучном соседстве с неиссякаемой веселостью.
«У сильного всегда бессильный виноват» – да это же как закон всемирного тяготения, не прибавить – не убавить. Еще удивительнее, когда не напрямую, а как бы по касательной: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Ответ на все времена. Названия басен Крылова превратились в эмблемы. Сказал «волк и ягненок», и объяснять ничего не надо. Все и так навсегда понятно. Сказал «Кот и повар» – вот вам полная картина взаимоотношений между литераторами и чиновниками. «А Васька слушает да ест». Кто ест, кого ест – уже не важно. Схвачено.
Ну а «Квартет»? Куда мы от него уйдем «А вы, друзья, как ни садитесь, / все в музыканты не годитесь». Боже, сколько же перестановок и реорганизаций всех министерств вмещается в эту формулу со времен Ивана Андреевича и до наших дней. Однако Анна Керн замечает в своих мемуарах, что Крылов действительно очень любил квартеты. Сам играл первую скрипку в квартетах Бетховена на любительских концертах, но больше всего обожал Боккерини. Значит не только в карты играл и пожарами любовался. Репутация лентяя, обжоры и лежебоки, которую он сам всячески поддерживал и культивировал, как-то не очень вяжется с блестящим знанием древнегреческого, французского и первой скрипкой в квартетах.
Не скажем, что работа у преуспевающего в славе Крылова была не пыльная. Как работник Публичной библиотеке он весь в книжной пыли. Правильнее сказать, в пыльце. Умственная деятельность не терпит беготни и суеты. Как Пушкин, он читал, писал, обдумывал свои тексты на диване. Однажды Крылову заметили, что картина над диваном опасно перекосилась и может свалиться ему прямо на голову. Иван Андреевич ответил, что ничего не случится. Даже если картина сорвется со стены, она пролетит по косой. Он рассчитал траекторию, пока лежал.
«Волк ночью, думая залезть в овчарню, / попал на псарню». Это уже 1812-й год, когда пришлось-таки и Крылову подняться с дивана. Разумеется, у Крылова речь идет о Наполеоне в России. А когда адмирала Чичагина назначили командовать армией, упустившей Наполеона под Березиной, Крылов язвительно написал: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник / а сапоги тачать пирожник». Эх, не дожил он до ХХ века, когда появилась бессмертная наменклатура. «Вы кто, товарищ? Матрос? Очень хорошо – будете директором банка».
Честно сказать, я не знаю ни одной житейской ситуации, которая ни была бы схвачена в баснях этого мудреца. После Гончарова он таким и видится – Обломов, пишущий басни. Возможно даже, что Обломов их сочинял, только в отличие от Крылова записать поленился.
Завораживает этот плавный созерцательный стиль. Эта диванная позиция Ильи Муромца и Емели, не слезающих с печи. А оттуда все ох как хорошо видно. «Очков с полдюжины она себе достала; / вертит очками так и сяк». Мартышка и очки – это все мы, глядящие в телескопы и микроскопы и ничего не понимающие в мироустройстве, превышающем наше разумение.
Так и хочется засесть за диссертацию «Философия Крылова». Вот уж кто был кантовской вещью в себе. На портретах видим лишь грузного господина в цилиндре и с тростью. Поэт Николай Глазков в ХХ веке писал: «Я смотрю на вещи из-под столика». Крылов смотрел с дивана. Но видел больше других. О нем не скажешь «слона-то я и не приметил». Все видел на сотни лет вперед, особенно про Россию. «Лебедь рвется в облака, / Рак пятится назад, а щука тянет в воду… / Да только воз и ныне там».
Поговаривают, что Иван Андреевич Крылов был де великий гурман и чревоугодник. Скорее всего, так оно и было. Но сильнее всякого чревоугодия его вкус к жизни. «Что за уха! Да как жирна: / Как будто янтарем подернулась она». Считается даже, что умер он от переедания. Съел горшок каши и отошел. Сдается, что это миф, больше похожий на притчу, возник не без участия самого баснописца. Он во всем, даже в собственной смерти находил повод для иронии и самоиронии.
Только однажды я вступил в полемику с «дедушкой Крыловым» (так мы его называли в детстве). Попрыгунья Стрекоза нравилась мне больше, чем трудолюбивый сквалыга муравей. Крылатая фраза: «Ты все пела? Это дело», – читалось у меня с ударением на слове «это». Пение – это дело. Крылов же и доказал. Правда, пел он не как Цикада из басни Лафонтена, а скорее, как Соловей из басни «Осел и Соловей». «Осел увидел Соловья..» Дальше можно не продолжать, и так все понятно о взаимоотношениях поэтов с критиками и поэзии с так называемой жизнью.

«Известия», 13 февраля 2009 г.
-----------------------------------------------------------------------

Песня песней Соломона Рабиновича
(150 лет назад родился Шолом-Алейхем)


Его псевдоним Шалом-Алейхем означат «мир вам». И действительно Соломону Рабиновичу удалось создать целый мир. Это потом мы говорим, что писатель отразил жизнь. На самом деле писатели не отражают, а создают ту жизнь, которая остается в их текстах. До Шалом-Алейхема этого мира не было, и каким бы он был, мы не знаем. А Шагал запечатлел его на своих полотнах. Летающие козы, пляшущие коровы. Евреи в картузах и лапсердаках. И, конечно же, бревенчатые и дощатые полудомики полусараи. Покосившиеся, падающие, они никогда не были новыми и кажутся ветхими от сотворения мира. Заколдованный портной, бредущий по небесам с козой. Бормочущий: «Разве это коза? Это же мать, а не коза». Звезды, как поминальные свечи. Звездное небо – развернутая Тора, которую евреи бережно хранят третье тысячелетие, передавая другим религиям и народам. За что другие народы загнали их за черту оседлости
Шалом-Алейхем вынужден был покинуть Россию после погрома в Одессе в 1905 году. Он покидал не империю, а горячо любимую родину, которая почему-то сошла с ума. В «Тевье молочнике» еврейская девушка влюбилась в православного юношу. В отличие от шекспировской Джульетты она осуществила свою мечту и вышла замуж за православного Ромео. А дальше вторглась суровая российская реальность. Начались погромы, и она вынуждена была вернуться в родительскую семью, чтобы не навлекать беду на своего возлюбленного. Нельзя считать Шалом-Алейхема только еврейским писателем. Нельзя сводить его прозу к описанию местечкового быта и образа жизни. Он писал о трагедии человеческой любви .О невозможности счастья. И еще о том, как прекрасна была бы жизнь на земле, если бы люди относились друг к другу по-человечески. Марк Твен высоко ценил его прозу. Ему нетрудно было распознать в российском антисемитизме «родной» американский расизм. Какая разница, где творится несправедливость. В Новом Орлеане в Америке или в Одессе в России. Преследуют ли темнокожего за его цвет и необразованность или еврея за его пейсы и книжность. Шалом-Алейхему выпало родиться в зоне оседлости под Киевом. Вершина интеллектуальной деятельности – изучение и толкование Торы. Он изучал, толковал, учил. Был раввином и воспитателем. Влюбился в свою ученицу. Все, как в его романах. Полунищий юноша влюблен в дочь богатого предпринимателя.
«Песня песней» – это главный напев прозы Шалом-Алейхема. Все его вещи пронизаны духом любви. Здесь бедный, умный и честный всегда счастливей богатого. Влюбленные всегда правы. Нет, намудрили богословы вокруг всех религий. Чем писательский иудаизм раввина Шалом-Алейхема отличается от писательского христианства любого классика? Да ничем. Кроме местного колорита и особенностей речи обитателей Касриловки. В этой особенности вся прелесть.
Речи героев Шалом-Алейхема – это как бы читаемая нараспев Тора (мы бы сказали Библия). А уже в этот священный текст, как цитаты, вплетена бытовая лексика тех местечек. С легкой руки писателя мы называем эти трехсотлетние гетто чуть ли ни гнездышками уюта. А ведь на самом деле эти места не приспособлены для жизни. Здесь нельзя жить – можно только выживать. Но герои Шалом-Алейхема живут всею полнотой жизни. Эта полнота в них самих, в их неиссякаемой иронии и самоиронии. Писатель умер в Нью-Йорке в 1916 году. Он не дожил до изречения Гитлера: «Я отучу евреев смеяться». Не отучил. Трудно определить, то ли все анекдоты вышли из прозы Шалом-Алейхема, то ли проза Шалом-Алейхема – квинтэссенция всех анекдотов. Но совершенно невозможно представить себе русскую культуру и русскую словесность без этой прозы и без этих веселых притч. Это как убрать из пищи перец и соль.
Он писал на идиш, но, конечно же, как раввин неплохо владел ивритом. Ныне и Россия и весь мир воспринимают его на всех языках как своего писателя. Потому что он действительно свой. Он открыл миру целую цивилизацию зон оседлости. Из тех местечек, о которых он пишет, вышли и рассредоточились по миру множество гениев. Среди них, несомненно, и сам Шалом Алейхем. А что до зоны оседлости, то вся наша земля не есть ли такая зона на окраине пустынной галактики.

«Известия» 02 марта 2009 г.

-------------------------------------------------------------------------

Страна толстяков, поющих в клозете
(Исполнилось 110 лет со дня рождения Юрия Олеши)


Они начинали в Одессе. Это была гениальная компания: Илья Ильф, братья Валентин и Евгений Катаевы, поэты Эдуард Багрицкий, Семен Кирсанов и Владимир Нарбут, и с ними Константин Паустовский, Юрий Олеша. Потом, в 21-ом, все перебрались в Москву, в редакцию легендарной газеты «Гудок», здание которой недавно безжалостно снесли, чтобы возвести на этом месте отель. Кажется, уже возвели.
Олеша писал «Три толстяка» на рулонах газетной бумаги, ночуя в редакции. Написал за 8 месяцев. Его музой стала тринадцатилетняя девочка Валя Грюнзайд. Он увидел ее на балконе, читающей Андерсена, и влюбился. Когда она вырастет, она прочтет мою книгу и станет моей женой – решил писатель. «Три толстяка» посвящены Валентине Леонтьевне Грюнзайд. Но замуж она вышла не за Олешу, а за Евгения Петрова. Валентин Катаев и Юрий Олеша женились к тому времени на сестрах Суок. Ольга Суок стала женой Олеши. В биографии Олеши жизнь и сказка настолько переплетены, что отделить их друг от друга уже невозможно.
Маяковский спросил Юрия Олешу: «Над чем работаете?» И услышал ответ: «Пишу пьесу Ницше». Однако позднее выяснилось, что Маяковский ослышался. Молодой писатель сказал не Ницше, а «нищий». Нищий в евангельском смысле – блажены нищие духом. В конечном итоге Олеша написал роман «Зависть». Об интеллигенте, который мечтает стать мускулистым деятельным хамом – героем своего времени. Его главный персонаж Кавалеров с завистью смотрит на красного хряка – колбасника Бабичева: «Он поет по утрам в клозете». Только не подумайте, что Юрий Олеша иронизирует. Он действительно хотел освободиться от всех проблем и, задрав штаны, бежать за бывшим комиссаром, ныне колбасником. Хотел, но не получилось. Подвели два свойства: талант и интеллигентность. Ну и беспробудное пьянство, которое неотделимо от творчества. Пьянство и мешает, и помогает многим писателям. Такое вот, как сказали бы марксисты, диалектическое противоречие.
Пока Бабичев строит фабрику-кухню и обещает женщинам свободу от кухонно-прачечной каторги, Кавалеров пьет и спит под открытым небом. Вместо подушки под щекой у него водосточный люк. Вафельный чугунный отпечаток этого люка остается на его щеке. Своего рода каинова печать бомжа.
Сегодня-то мы знаем прекрасно, что из планов Бабичева так ничего и не вышло. Что скорее всего его расстреляли в 37-ом, когда новый строй освободился от слишком преданных его вере. А Кавалеров, читай Олеша, переживет и 37-й, и всех этих мускулистых спортсменов, которым он так завидовал. И даже станет в 60-х литературным кумиром для всех, кто прочтет наконец-то снова изданную «Зависть» в его однотомнике, разбираемом нарасхват. Ведь кроме «Зависти» там еще и сказка «Три толстяка, которую страна вспомнила после экранизации. «Как из камня сделать пар, / знает доктор наш Гаспар». Доктор Гаспар – это тоже Олеша. И еще Ландау, изобретающий для правящих толстяков атомную и водородную бомбу. А кукла Суок – «усталая игрушка больших детей», – кто знает, может, балерина Уланова или даже вся балетная труппа Большого театра, услаждавшая то Берию, то Калинина.
Нет, конечно, нельзя все так напрямую. У «Трех толстяков» богатейший контекст и подтекст, выходящий за пределы поверхностных аналогий. А Гаспаром оказался со временем не Ландау, а академик Сахаров. Кто сегодня Гаспар, а кто три толстяка, я не знаю. Зато уверен, что сказка Юрия Олеши бессмертна. В ней скрыт некий вселенский метакод, который открывается только гениям. Искусство – это кукла Суок, а доктора Гаспары – гениальные формалисты ХХ века, к которым причисляли Олешу. За что и отлучили от литературы от середины тридцатых до начала 60-х.
Он ушел в сценаристы. Виктор Шкловский, тоже формалист, разбирая бумаги Олеши, нашел завязки для трехсот пьес. Но вышли только три фильма. Один из них, «Строгий юноша», о музыке, о женской красоте, о богатстве. И еще о том, что музыка ценней любого богатства. А женская красота важней самой гениальной музыки. Разумеется, фильм запретили и положила на полку лет на сорок. Разумеется, и сейчас он оказался не ко двору. Обжирающиеся 333 толстяка предпочитают кровавые боевики и порнуху. И читают они не Олешу, а… Бог знают, что там они читают, и читают ли вообще. Не в них дело.
Отлученный от литературы «попутчик», он однажды написал: «Знаете ли вы, что такое террор? Террор – это огромный нос, который смотрит на вас из-за угла. А бывает и так. Что этот нос называется Днем поэзии». Книга «Ни дня без строчки», бережно собранная Шкловским и изданная после смерти Олеши, толком еще и не прочитана. Там есть удивительные слова: «Да здравствует мир без меня». Юрий Карлович постеснялся в свое время придти на похороны Маяковского в рваной одежде, а другой у него не было.
Однажды он, высунувшись из окна, стал окликать продавца газет. «Откуда вы высовываетесь?» – спросил газетчик. – «Я высовываюсь из вечности», – ответил Юрий Олеша.

«Известия», 3 марта 2009 г.

------------------------------------------------------------------------

Шахиншах русской литературы


Среди переделкинских патриархов, которых и осталось-то двое-трое, Искандер неизменно харизматичный и благодатный. Благодаря его живому присутствию эти места еще не утратили право именоваться литературными. «Мой любимый дядя хохотал над моими рисунками, где я изображал бесконечные сражения двух придуманных племен. Потом любимый дядя погиб в Магадане, а эти придуманные народы всплыли в виде названия двух районов Абхазии». Многие и сегодня никак не могут понять, что лучшая проза второй половины прошлого века – это, прежде всего, сыновний, отцовский, родственный и просто человеческий долг оставшихся в живых перед всеми замученными и казненными. На даче у Пастернака, где мы с Андреем Вознесенским собирались в мае на знаменитой веранде и читали стихи Бориса Леонидовича, Фазиль прочел «Душа моя печальница». Вся настоящая русская литература от 60-х до 90-х печальница и свидетельница. Даже когда смеется.
Не я один заметил, что писатель как две капли воды похож на шахиншаха Ирана Мухаммеда Реза Пехлеви. Не удивлюсь, если со временем выяснится, что Искандер на самом деле шахских кровей. «О себе я мог бы сказать, что со мной было все в порядке, несмотря на то, что отец мой был выслан. Он был по своему отцу иранец, и его выслали в Иран». Во всяком случае, никто лучше, чем Искандер, не понял природу деспотической власти. Может, еще и поэтому его Сталин не портрет и не карикатура, а некий сказочно-документальный персонаж.
Искандер верен главной традиции русской классики – найти в человеке человеческое, даже если он никогда человеком не был. Поэтому и кровавые «Пиры Валтасара» воспринимается, несмотря на весь трагизм, как знакомая сказка. Демагогическая тирада тирана: «Не мы сажаем – народ сажает», – к величайшему сожалению правда. Если бы народ не хотел, Сталин бы не сажал. Все тираны на самом деле идут на поводу у толпы. В этом секрет их неиссякаемой популярности. Сталина на пиру обрамляют Лакоба и Ворошилов, и оба соревнуются в стрельбе по яйцу на голове у несчастного повара. Пожалуй, только Искандер разглядел тысячелетние восточные корни сталинского террора. На пиру Сталин никого не убивает, кроме осы, попавшей на зубцы его вилки. Жаль только, что вместе с той осой на вилку оказалась насаженной вся страна с двухсотмиллионным населением.
Проза Фазиля всегда немножечко притча, которую надо долго истолковывать, проникая все глубже и глубже в потаенные глубины спрятанного в ней смысла. «Культура – это не количество прочитанных книг, а количество понятых», – сказал он однажды. Искандера прочитали все, кто умеет читать и смеяться. Между прочим, эти два дара в русской литературе слитны и нераздельны. «Чтобы овладеть хорошим юмором, надо дойти до крайнего пессимизма, заглянуть в мрачную бездну, убедиться в том, что там ничего нет, и потихоньку возвращаться обратно. След, оставленный этим обратным путем, и будет настоящим юмором».
Его абхазский вариант фотографического плейбоя по имени Марат словно передразнивает забронзовевшего автора. На мой взгляд, самая большая писательская удача Искандера – великолепный литературный клон удава от Берии или Берии от удава. Неслучайно именно эта метафора вызвала особую, я бы сказал, персональную ярость союзписательской охранки, которой было приказано растерзать «Метрополь». Это был первый и, боюсь, не последний бой за полную свободу творческого воображения. Одно время в условиях внезапно наступившее свободы казалось, что шестидесятники вместе с Искандером стройными рядами уйдут если не в тень, то под сень истории. Возможно, так бы и было, если бы история двигалась по прямой. Но она, подлая, как известно, спиралит и петляет. И на каждом очередном витке или, если хотите, финте, когда свободе угрожает опасность, эта проза будет по-новому актуальна. «Не всякая критика – мысль, но всякая мысль – критика. Мысль не имеет другой формы существования».
Сегодня мало кто из молодых литературных интеллектуалов сомневается в том, что гуманизм умер. Несомненно, что литература шестидесятников – это самый близкий и самый последний форпост гуманизма. Если и этот редут падет, все ухнется в черную дыру, которую недавно обнаружили в самом центре нашей галактики. Если это так, то «Созвездие Козлотура» сползет туда последним. А пока оно неизменно сияет на тусклом российском небосводе и все-таки вселяет надежду, когда оттуда до нас доносится вопль: «О, Марат!»
«Когда исчезнет то, что зло сейчас, немедленно наступит то, что зло завтра». С этим завтрашним злом не смог совладеть ни один шестидесятник или семидесятник.. Нам ничего другого не остается, как «быть живым живым и только, живым и только до конца». О себе же Фазиль Искандер сказал определенно и ясно: «Одно из забавных свойств человеческой природы заключается в том, что каждый человек стремиться доигрывать собственный образ, навязанный ему окружающими людьми. Иной пищит, а доигрывает».
Однажды в Коктебеле мы с Приставкиным потеряли Искандера. Был человек и исчез. Забеспокоились близкие, да и весь дом творчества. Он появился, вернее возник внезапно вечером на набережной среди толпы, весь какой-то оловянный-деревянный-стеклянный. «Где ты был?» – «На рыбалке. Меня ребята угостили». Я вспомнил этот забавный и совсем не характерный для Искандера эпизод, когда наткнулся на его афоризм: «Вся Россия – пьющий Гамлет». И еще вся Россия – Сандро из Чегема, вся Россия – Марат, вся Россия – Берия, вся Россия – Сталин. Но к счастью, еще вся Россия – наш Искандер. Нет-нет, не ракета, а гораздо более мощное оружие – русский писатель.

«Известия», 5 марта 2009 г.

-------------------------------------------------------------------

Он писал не о будущем, а об опасных химерах
(125 лет назад родился писатель-фантаст Александр Беляев)


Он опередил не только свое время, но и все время в целом. Человек в романах Александра Беляева обладает способностями едва ли не всех живых существ на земле, в воде и в безвоздушном пространстве. Он плавает и живет в море, как Ихтиандр. Он летает, как Ариэль. Но, конечно же, лидером навсегда останется профессор Доуэль. Человек-мозг, человек-мысль, прообраз мирового разума. Беспомощен и всемогущ, как Бог на земле.
С головой для Беляева связано очень многое. Сын священника, окончивший семинарию, он, конечно, не раз и не два видел главу Иоанна Крестителя на блюде. Голова стала для него символом разума, освобожденного от тела. Может, этому способствовал костный туберкулез, приковавший писателя на три года к постели. Он лежал загипсованный, почти неподвижный. Но кроме физической неподвижности была еще духовная несвобода. Каково сыну священника, окончившему семинарию, оказаться в стране окончательно победившего атеизма. Надо было искать лазейку для осуществления своих идей. И Беляев ее нашел – научная фантастика. Несмотря на феерический успех у читателя, он сразу оказался под перекрестным огнем советской критики.
Фантастику писателя называли «беспочвенной». Его роман «Звезда КЭЦ» столько раз исправляли и переделывали, что он превратился в техническую инструкцию по освоению космоса. Жизнь Беляева прервалась в городе Пушкино в 1942 году во время оккупации. Фантаст был снова прикован к постели и просто умер от голода.
В 60-е годы началось воскресение Александра Беляева. Благодаря фильму «Человек-амфибия» его Ихтиандра полюбила вся страна. Но и поныне ждет своего воскрешения на экране летающий «Ариэль». Все чаще вспоминают кибернетики и программисты о «Голове профессора Доуэля». Существует множество пока еще фантастических проектов переселения человеческого разума в кремниевую жизнь компьютера. Романы Беляева звучат, как предостережение. Человек не только мысль, но еще и чувство, и тело. То самое, которое даровано от рождения Богом.
В 20-30-е годы считалось, что человека следует подвергнуть технической переделке. В «Грезах о земле и небе» Циолковского был начертан проект превращения человека в сияющую сферу, которая свободно перемещается в космосе и питается солнечными лучами. Беляев как бы прощупал границы возможного вторжения в человеческую природу. У Ихтиандра жабры, у Ариэля способность летать. И все это заканчивается трагически. Прощупал он и границы вторжения в природу в романе «Продавец воздуха». И эти границы оказались достаточно четкими и нерушимыми.
Во времена Беляева дело ограничивалось хирургическим вторжением в проект Творца. Ныне, когда появилась генная инженерия, расширились возможности вмешательства в человеческую природу со стороны. И тут романы Александра Беляева служат суровым предостережением. Нет пределов познанию, но есть предел вторжения.
Сама природа подвергла писателя тяжелейшим испытаниям. Он все время боролся за жизнь и в этой борьбе узнавал о себе все больше и больше. Эти знания куплены дорогой ценой и давно уже превратились в великолепную прозу, замаскированную в духе времени под научную фантастику.
Жизнь человека в романах Беляева – это нечто чрезвычайно хрупкое и незащищенное. В «Продавце воздуха» тело женщины, превратившееся в лед, разламывается на куски в объятиях мужчины, который пытается ее согреть. И это весьма символично.
Самый главный подарок Александра Беляева – это ощущение жизни как великой тайны. Жизнь как чуда, как неразгаданная загадка. Все загадочно: тело, мозг, душа, природа, любовь. Все балансирует у какой-то запретной черты.
В ранней молодости Беляев слепил из глины голову брата. Голова получилась не очень похожей, и он в досаде швырнул слепок в воду. А потом выяснилось, что именно в этот момент его брат утонул. Не удивительно, что Беляев считал себя невольным виновником этой гибели.
Есть люди, которым удается приподнять завесу тайны и шагнуть за пределы своей природы. Таков Александр Беляев и его литературные двойники. Нырнуть в глубину океана, улететь без самолета за облака, освободиться от тела и спрятаться в мозг… Ни один из этих опытов не удался ни в литературе, ни в жизни. Фантастика Беляева заставляет задуматься о пределах человеческого могущества. В то время пели: «Нам нет преград ни в море, ни на суше…» – а преграды, оказывается, есть. Человек должен прежде всего оставаться человеком, а уже потом устремляться вглубь океана или улетать за облака. Да и космос оказался совсем не таким, каким его ожидали увидеть. С плантациями на Луне и на Марсе придется повременить. Дай бог и на земле устроиться. Можно многое доверить компьютеру, но человеческое чувство и человеческий разум навсегда останутся привилегиями человека. И вообще, каковы бы ни были наши недостатки, человек – самое совершенное существо из всех существ. Кроме ангелов. Вот почему с треском провалились все проекты сотворения сверхчеловека или так называемых «людей будущего». Александр Беляев предостерегает цивилизацию от любых экспериментов такого рода.
Вот разобрали скульптуру Мухиной «рабочий и колхозница», а собрать не могут. Если с железной скульптурой так дело обстоит, то каково с живым человеком. Лучше его не трогать, оставить таким, каким задумал его Создатель. Все люди будущего навсегда остаются в прошлом. Фантастика Беляева не о будущем, а об опасных химерах ХХ века. Он и сам кажется каким-то Ихтиандром или Ариэлем, который не то уплыл от нас вглубь океана, не то растворился в космосе.

«Известия», 18 марта 2009 г.
----------------------------------------------------------------

«Зачем вцепился в брата брат…»
Король метаметафоры
(текст в полном, авторском варианте)


Для кого-то это было давно, а для меня все здесь и сейчас. Выхожу из аудитории Литинститута, прочитав лекцию по фольклору, и дорогу мне перегораживает Оля Свиблова: «Вы должны прочитать стихи моего мужа Алеши Парщикова. Он учится у вас на заочном». Стихи оказались чистейшей поэзией. «Посеребрим кишки крутой крещенской водкой, / да здравствует нутро, мерцающее нам!» На дворе 1974 год. Я сказал Леше: «Началась новая поэзия!» Но до первой публикации Парщикова пролегло еще целых десять лет.
Летом 1983 года Алеша привез мне в Дом творчества в Малеевку свою поэму «Новогодние строчки». Все, что я думаю об этой замечательной вещи, уместилось в предисловии, которое я тотчас же написал в его присутствии. Не устарело ни одно слово. Это был наш поэтический манифест и назывался он «Метеметафора Алексея Парщикова». «Литучеба» все напечатала. Слово «метаметафора» прочно вошло в поэзию. Вот этот манифест:
««Новогодние строчки» А. Парщикова — это мешок игрушек, высыпающихся и заполняющих собой всю вселенную. Игрушки ожили. Здесь взор поэта, его геометрическое зрение, обладающее способностью видеть мир в нескольких измерениях: «Заводная ворона, разинув клюв, таким треугольником ловит сферу земную, но сфера удваивается, и – ворона летит врассыпную». «Мир делится на человека, а умножается на все остальное» — вот ключ к поэме. Итак – итог. Парщиков – один из создателей метаметафоры: метафоры, где каждая вещь – вселенная. Привыкайте к метаметафоре. Она бесконечно расширит пределы вашего зрения»
А дальше события развивались трагически для русской поэзии конца ХХ века. Политическая трескотня заглушила все. Раньше это был скучный официоз, а теперь митинговый пафос и, как метко сказал когда-то Набоков, пересмешки в лакейской. Бывшие лакеи, теперь уже ничем не рискуя, смеялись над господами. Метафизической поэзии места не оставалось. Парщиков поступает в магистратуру Стэнфорда. Но там всех интересует не метаметафора, а концепт и соц-арт. Королю метаметафоры пришлось писать работу по концептуализму. «Кто же так жестоко смеется над человеком?»
Помню, как Леша приехал в Москву со своей новой женой, швейцарской слависткой Мартиной. Летняя Москва кишела осами. Одна из них забралась к Мартине в колготки. Леша переживал, что у него нет при себе фотоаппарата, чтобы запечатлеть сцену извлечения осы из колготок посреди улицы. Давно мы так не смеялись. Разве что в Симеизе, в 1977-ом, когда вместе с ним и Олей Свибловой вошли в местный магазинчик и стали разглядывать колбасу синеватого оттенка. Я только что, на пляже, объяснял, что такое амбивалентность. И вот теперь Парщиков задумчиво произнес: «Эта колбаса для меня недостаточно амбивалентна». А как прекрасны Алешины стихи 70-х годов: «Царь-рыба на песке барахтается гулко / и стынет, словно ключ, в густеющем замке». Или вот это: «В домах для престарелых, широких и проточных, / где вина труднодоступна, зато небытия – как бодяги…».
В Москву он приехал из Донецка, о котором блестяще написал: «Тот город фиговый, как флер над преисподней». А потом судьба забросила его в Кельн. Забросила навсегда. Мы общались по электронной почте. Вот один отрывок из такого письма: «Я теперь знаю, что у меня в голове есть «лишняя комната» (extra room) для обращения к вам, и счастлив, когда дорываюсь, чтобы хоть немного вам написать. Моя жизнь на треть связана с электронной перепиской, и ещё треть из этой части идёт по-русски. Были времена (несколько лет) когда компьютер меня сильно выручал в Германской пустыне».
Парщиков в русской поэзии последней трети прошлого века – король метаметафоры. Иногда он, как все крупные поэты, предсказывал будущее. Написал ведь в 1986-ом: «В глобальных битвах победит Албания, / уйдя на дно другого мира». Предвидел Косово. Многим запомнились его стеклянные башни, напечатанные в «Литгазете». Так он называл всех женщин.
Строки всплывают в памяти одна за другой. «Тикает бритва в свирепой ванной, / а ты одна, / как ферзь, точёный в пене вариантов, / запутана». Или: «Зачем вцепился в брата брат? / Дай им двуручную пилу». Когда я провел в ЦДРИ в 1977 году первый вечер Парщикова, Еременко, Жданова, сразу же пришли из КГБ и запретили выступления с моим участием. Но три поэта вошли в поэзию навсегда. Время все расставило по местам. Сам Парщиков видел себя в поэзии неким потусторонним ежом. «Еж извлекает из неба корень – темный пророк. / Тело Себастьяна на себя взволок». А мне написал однажды на обоях комнаты: «Еж переждет – Еж нараспашку». Написал он и о своем воскресении: «Исчезновение ежа – сухой выхлоп. / Кто воскрес – отряхнись! – ты весь в иглах!»

«Известия», 05 апреля 2009

---------------------------------------------------------------

Русскоязычная птица Сирин


Чтобы создать невыносимые условия для писателя, достаточно лишить его свободы творчества. Но опыт России ХХ века показал, что над творчеством не властны самые крутые диктаторы.
Останься Набоков в России, он все равно был бы великим. Правда, его могли расстрелять, как Гумилева, или выслать, как Бердяева, или сгубить в ГУЛАГе, как Мандельштама.
Рок любит шутить. Он уплывал из своей страны на пароходе «Надежда». Понять логику тех событий невозможно из-за полного отсутствия логики во время гражданской войны. Россию покидали самые преданные патриоты. Таким, несомненно, был отец писателя, лидер кадетской партии Набоков. Его сын, двадцатилетний поэт, уже два года печатался под именем Сирин. Он словно предчувствовал судьбу Одиссея ХХ века, которого сирены так сладко призывали причалить к гибельному берегу.
Пароход «Надежда» был переполнен отчаянием. Но молодой поэт еще не подозревал, какая безграничная тоска по родине охватит его в Англии. Конечно, Англия не Россия – остров не материк. Но и в Германии вместе с гениальным безумным шахматистом Лужиным мы почувствуем такую бездну изоляции и одиночества, с которой вряд ли что-либо сравнимо в русской литературе.
Еще в романе «Подвиг» он опишет эту узенькую тропинку, скользящую от латвийской границы к Родине. При этом в отличие от большинства молодых эмигрантов, ставших евразийцами и придумавших себе сказочную страну Россию, которой никогда не было и не будет, Набоков абсолютно трезво оценивал ход событий. Когда в послевоенные годы услышал несколько антисоветских анекдотов, он не засмеялся, а передернулся: «Юмор в лакейской. Лакеи смеются над господами».
В 1977 году к нему каким-то чудом прорвалась Белла Ахмадулина, и он долго с ней беседовал. Более того, интервью опубликовала «Литературная газета». Это притом, что ни одной строки Набокова в СССР не было напечатано. Он был полностью запрещенным. Лишь на заре перестройки в шахматном журнале «64» вдруг появился маленький отрывок из «Защиты Лужина». Один мой знакомый писатель тогда сказал: «Всё. Раз Набокова напечатали, советской власти конец». Он оказался прав.
Нигде так остро не ощутима тоска писателя по России, как в русском профессоре по фамилии Пнин, преподающий русскую литературу в американской глубинке. Там ноющая пустота в груди и гулкое сердцебиение, которое сотрясает все тело от ощущения невозможности перевода русской речи на английский язык. И это у писателя, который английский знал с детства и писал по-английски. Если верить специалистам, так же свободно, как по-русски. Набоков сменил не только язык, он задумал и осуществил проект «Лолита», написав сугубо американский бестселлер, за который удостоился мировой славы и навсегда лишился нобелевской премии, которая ему явно светила.
Впрочем, напиши он подобную вещь в Советском Союзе в те же времена, и как минимум психушка была бы ему обеспечена. А, может, как Параджанова, закатали бы в на годы в тюрьму по какой-нибудь сексуальной статье.
Конечно, двадцатилетний Сирин, отплывающий в 1919-ом из Крыма вместе со своими родителями, все это просчитать и предвидеть еще не мог. Но уже было написано и опубликовано стихотворение «Россия»: «Была ты и будешь. Таинственно создан я / Из блеска и дымки твоих облаков». А через пять лет скажет еще точнее: «Кость в груди нащупываю я, / Родина – вот эта кость – твоя». Многие удивляются – ну, что тут такого? И Гоголь жил в Риме, и Тургенев во Франции, и Достоевский в Германии. Да, жили, но при этом у них была родина. В нее можно было в любой момент вернуться. И возвращались – то мысленно, то реально. А Набокову и всей нашей изгнанной интеллигенции вернуться было и нельзя, и некуда даже мысленно. Той России , из которой пришлось уехать , просто не стала. Советский Союз для них родиной быть никак не мог. И это ясно сказано в хрестоматийном стихе «К России»: «Навсегда я готов затаиться / И без имени жить. Я готов, / Чтоб с тобой и во сне не сходиться, / Отказаться от всяческих снов».
Но куда уж там! Все творческие сны Набокова о России. Да и «Приглашение на казнь», где директор тюрьмы предстает перед зэком-агностиком Цинциннатом в ленинском адвокатском сюртуке, то с приклеенной дворницкой русской бородищей, по сути своей сугубо русский роман. Приговорен к смерти за то, что нематериален. Да тут даже не метафора и не аллегория. Так оно и было в стране победившего материализма. За нематериальность «агностиков» сажали и убивали.
Странно, что покинув Россию в 1919ом совсем молодым человеком, Набоков лучше разобрался в сути происходящего, чем вся наша эмиграция вместе взятая. На то он и гений. Есть птица Сирин – это русский писатель Сирин, и есть птица Алконост – это англоязычный писатель Набоков. Но обе птицы поют о России.

«Известия», 14 апреля 2009 г.
----------------------------------------------------------------

«Наше всё» у каждого своё
(статья в авторской редакции)


Гений чистой красоты Анна Керн, умирая в глубокой старости, услышала под окном страшный грохот – везли памятник Пушкину. Это ли не шаги командора! Почему не изваяли Пушкина на коне? «За ним повсюду Всадник Медный / С тяжелим топотом скакал» – так мог сказать только отличный нае