Антропная инверсия или альтернативный космос –

«Художественное творчество выявляет нам космос, про­ходящим через сознание живого существа» — эта мысль В. Вернадского весьма глубока и по-настоящему еще не раскрыта. Мы привыкли обращать внимание лишь на субъективную сторону творчества, но роль живой да еще мыслящей материи весьма важна в мироздании. Открытие в космологии аптропного принципа свидетельствует о чрезвы­чайно тонкой подстройке важнейших физических постоян­ных к мыслящему и воспринимающему объекту.

Художник может увидеть тайны космоса, недоступные бесстрастным приборам. Менее всего поддается научным ме­тодам пограничная область между человеком и космосом, где отвлеченные математические формулы, внешне абсолютно далекие от личного опыта человека, могут стать чувственной реальностью художественного мира.

Для математики не составляет труда вывернуть наизнан­ку сферу вселенной до некоей «точки сингулярности» (бес­конечной кривизны), за которой физике делать нечего. Этим занимается сегодняшняя космология, исследующая загадоч­ные области черных дыр. У Андрея Белого выворачивание осуществляется здесь, на земле. Имеет ли это какое-либо отношение к новым космологическим моделям? Да, ответил бы богослов и математик Павел Флоренский. Его книга «Мнимости в геометрии» вышла в начале 20-х годов. В ней Флоренский ставит мысленный эксперимент, основанный на законах тео­рии относительности. Что будет с телом, мчащимся во все­ленной со скоростью, близкой к световой? Физически оно превратится в свет, геометрически оно как бы вывернется через себя во вселенную. Автор заканчивает книгу вопро­сом: обязательно ли мчаться с такой головокружительной (и практически недостижимой ) скоростью или выворачива­ние возможно в обычных физических условиях, в привыч­ном нашему глазу трехмерном пространстве?

Опыт Андрея Белого свидетельствует о том, что такое выворачивание возможно, по крайней мере, на творческом и психологическом уровне. Но что такое творчество? Ведь, по мысли Вернадского, это и есть выявленный «космос, проходящий через сознание живого существа».

Книгу “Мнимости в геометрии» П. Флоренский написал, анализируя неевклидову геометрию Лобачевского, а Вернад­ский неоднократно высказывал мысль: пространство живого вещества может оказаться неевклидовым. Творчество же и психология — удел высшей формы живого вещества. Одним словом, есть все основания отнестись к метафоре о выворачивании со всей серьезностью.

Размышления Вернадского о распространении сферы ра­зума во вселенной, о научной мысли как о «планетарном явлении», об особой космической роли художественного мышления сегодня обретают вполне конкретные очертания. Не стоим ли мы на пороге той революции, когда наши пред­ставления о месте человека в мироздании потребуют новой «коперниковской» реформы? На сей раз потребуется отказ от абсолютизации таких понятий, как «внутреннее» и «внешнее». Теория относительности показала иллюзор­ность «абсолютного времени» и «абсолютного простран­ства» — их просто нет; но на уровне обыденного опыта или, просто говоря, чисто по-человечески мы не учитываем отно­сительность пространства и времени, как не учитываем шарообразность Земли, когда ходим по ней. На чисто чело­веческом уровне Земля по-прежнему плоская, а Солнце по-прежнему вращается вокруг нас, как это было до Коперника И даже до Птолемея.

Почему так? Обыденный, внешний земной опыт дает человеку именно такую реальность. Однако сфера челове­ческого разума распространяется в космос, и совершенно неожиданно выявляется одна поразительная закономер­ность. Чем дальше в космос, тем ближе к человеку, к его душе. «Абсолютное пространство» и «абсолютное время» — это подарок отвлеченной науки. На эмоциональном, худо­жественном и психологическом уровнях человек всегда счи­тал эти реальности относительными.

С такими реальностями человек не сталкивается в обыч­ной жизни, поскольку относительность времени и простран­ства ощутима лишь при релятивистских скоростях; однако наш внутренний душевный опыт приемлет космос, открытый Эйнштейном, как нечто близкое и родное.

Можно было бы расширить круг таких примеров, но и без того уже ясно, что душевный и интеллектуальный опыт человека является как бы косвенным источником информации о реальностях мироздания, недоступных внеш­нему обыденному опыту человека. Здесь, говоря языком Вернадского, «научная мысль как планетарное явление» смыкается с таким планетарным явлением, как искусство и внутренний мир человека.

Естественно, возникает вопрос: а не существует ли некий единый код живой и неорганической материи, лежащий в основе такого единства научной и художественной мысли? Художественное и психологическое время-пространство (хронотоп) структурно совпадает по духу с новейшей космо­логией — вот что интересно.

С другой стороны, в этом нет ничего удивительного. Функциональная асимметрия правого и левого полушарий мозга известна. В целом возникла такая картина: правое — эмоции, левое — логика. Хотя в жизни все переплетено, ясно, что научное познание больше связано с доминантой левого полушария, а художественное тяготеет к правому. Мы как бы обладаем двумя равноправными моделями, и нет ничего удивительного в том, что на каком-то витке познания оба кода слипаются в один м е т а к о д. Здесь в равной мере участвует и научное, и художественное видение.

Вернемся теперь к интуитивным прозрениям Андрея Белого о выворачивании в космос. Есть ли здесь нечто абсолютно новое даже по сравнению с известными художест­венными моделями? Есть несомненно.

Но сути дела, в прозе Белого человек впервые соприкос­нулся с относительностью внутреннего и внешнего, что даже в сказках обнаружить довольно трудно. Вернадский, уделяв­ший громадное внимание особой значимости асимметрии правого и левого в реальном мире, фактически пролагал пути к более пристальному изучению и других характеристик пространства (верх-низ, правое-левое, внутреннее-внешнее).

Реально с относительностью верха и низа человек сопри­коснулся лишь в невесомости. Хотя у Ж. Верна, а позднее и у Циолковского невесомость была подробно описана, все же для каждого, кто не побывал в космосе, это пространство так и остается по-человечески не освоенным. Нет под ногами земли, нет тяжести. В настоящее время человек идет в кос­мосе по пути имитации привычных земных условий, но это возможно лишь до какого-то предела... Между тем духовное, художественное, психологическое внедрение в космос не имеет пределов. И здесь наша мысль пока что, говоря слова­ми Пушкина, «ленива и нелюбопытна».

Программа Вернадского предусматривает непрерывное возрастание роли живого и мыслящего вещества в космосе. Обычно мы представляем себе чисто технический путь тако­го расширения. Между тем техническая экспансия имеет свои пределы. Хотя могущество техники будет расти всегда, оно тем не менее никогда не выйдет за пределы, очерчивае­мые возможностями самой техники. Рост духовного и интеллектуального могущества человека, в отличие от технического, действительно беспределен. Учение о ноосфере обычно воспринимают как программу нашего технического проник­новения в космос. На самом деле ноосфера может беспре­дельно расширяться в границах одной черепной коробки. В ноосфере Вернадского художественному познанию отведена весьма важная роль. Мы же, говоря о ноосфере, все время кренимся в сторону левого полушария, то есть к науке. Изучение закономерностей метакода могло бы основательно выпрямить эту линию.

В чисто условном плане есть все основания говорить о возникновении «антропной физики» и «антропной космоло­гии». Возможно, что предвестием здесь были космологи­ческие образы Андрея Белого и Хлебникова. На первый взгляд может показаться, что нет никакой объективной связи между категориями физики или космологии и обыч­ным ненаучным отражением этих же реальностей в повсе­дневной жизни; но это только при неглубоком подходе.

Понятие о тяжести по-разному отражено в законе все­мирного тяготения и в жалобе человека, что «на душе тяже­ло», однако между этими крайностями есть некоторая за­висимость и тонкая взаимосвязь. Без психологического ощущения тяжести было бы невозможно понять закон все­мирного тяготения. Наша привычка делить познание на объективное и субъективное почему-то не учитывает третью, промежуточную, субъективно-объективную область мира, где «внутреннее» и «внешнее» замещаются друг другом так же успешно, как «верх» и «низ» в невесомости.

Чувство тяжести и легкости не нуждается в специальных комментариях. Гораздо сложнее определить, что такое чув­ство внутреннего и внешнего. Эти направления в простран­стве плохо изучены. Когда-то Вернадский продолжил иссле­дования Пастера в области таких загадочных и, казалось бы, субъективных понятий, как «левое» и «правое». Его выводы о несомненной объективной значимости этих направлений сегодня блистательно подтверждены и в квантовой физике, и в химии, и в биологии.

Не следует ли распространить эти исследования на сферу понятий «внутреннее» и «внешнее»?

Возвращаясь к метафорическим впечатлениям Андрея Белого, задумаемся, что произошло с писателем, создавшим мимолетно образ живого и мыслящего существа, для которо­го нет внутреннего и внешнего. Это существо бесконечно распространено в космос и как бы объемлет себя мирозданием. Разумеется, существуют математические модели тако­го пространства в современной топологии, есть и физические эквиваленты такой структуры — это вселенная-микрочасти­ца, получившая сразу три наименования: планкион, максимон, фридмон.

Герой Андрея Белого и почувствовал себя такой части­цей-вселенной. Он внутри и вовне, в ограниченном и бесконечном объеме мироздания одновременно. Вспомним снова описание сферы Паскаля, данное Борхесом.

«Джордано Бруно заявил, что мир есть бесконечное след­ствие бесконечной причины и что божество находится близ­ко, «ибо оно внутри нас еще в большей степени, чем мы сами внутри нас». Он искал слова, чтобы изобразить людям Коперниково пространство, и на одной знаменитой странице напечатал: «Мы можем с уверенностью утверждать, что Вселенная — вся центр или что центр Вселенной находится везде, а окружность нигде».

...Идея абсолютного пространства, которое для Бруно было освобождением, стала для Паскаля лабиринтом и безд­ной. Этот страшился Вселенной и хотел поклоняться Богу, но Бог для него был менее реален, чем устрашающая все­ленная. Он сетовал, что небосвод не может говорить, сравни­вал нашу жизнь с жизнью потерпевших кораблекрушение на пустынном острове. Он чувствовал непрестанный гнет физического мира, чувствовал головокружение, страх, оди­ночество и выразил их другими словами: «Природа — это бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность ни­где». ...И колебания рукописи показывают, что Паскаль начал писать: «Устрашающая сфера, центр которой везде, а окружность нигде».

Совсем иначе выглядит эта сфера у Л. Толстого, ибо она заполнена человеком, его духовным бесконечным простран­ством.

У Андрея Белого это духовное пространство слилось с телесно-физическим.

В свое время К. Э. Циолковский в статье «Животное космоса» создал образ человека-сферы как идеального оби­тателя космического пространства, о чем подробнее впереди. Светящийся шар, питаемый светом,— это действительно оптимальное решение для жизни во вселенной Ньютона; но во вселенной Эйнштейна, пожалуй, более уместна модель Андрея Белого. Здесь сфера Циолковского как бы вывернута через себя внутрь и наружу, ей даны координаты других измерений. Такие геометрические преобразования возможны в неевклидовой геометрии, что опять возвращает нас к неевклидовой геометрии живого вещества.

А что если интуиция подсказала Белому не фантасти­ческий, а вполне реальный прообраз человека космического? Существо, наделенное внутренне-внешним восприятием про­странства, никогда не могло бы указать на границы своего тела: ведь любая веха означала бы, что здесь пролегает межа между человеком и космосом. Для героя Андрея Бе­лого такой грани нет. Он объемлет космос изнутри и снару­жи, как косточка обнимается с мякотью персика. В метафоре Белого «мякоть» — это весь зодиак, но что мешает включить Сюда весь «внешний» космос?

Учение Вернадского о ноосфере не конкретизирует, каки­ми путями расширяется область разума в мироздании. Ве­роятно, не последнее место занимает в этом процессе психо­логическое и художественное обживание некоторых реаль­ностей мироздания. Многие из них напрямую связаны с космологическим выворачиванием, пережитым писателем.

Есть две реальности вселенной, где возможна антропная инверсия (выворачивание), о которой рассказывает Анд­рей Белый. Это черные дыры и тела, мчащиеся со скоростя­ми, близкими к световой. Если чисто условно поместить туда наблюдателя-человека, он увидел бы ту картину, кото­рая открылась Лизаше в романе «Москва». Теперь продол­жим мысленный эксперимент и буквально поэтапно проследим, что открылось бы нашему наблюдателю.

Поскольку моделей подлета к черной дыре несколько, мы воспользуемся обобщенной картиной, данной астрономом И. А. Климишиным в книге «Релятивистская астрономия».

Сначала перед космическим путешественником, летящим с релятивистской скоростью, возникает так называемый «горизонт мировых событий», который он успешно пересе­чет за ограниченный отрезок времени, например за полчаса, если черная дыра величиной с наше солнце. Однако для наблюдателя, который со стороны следит за путешествен­ником, его подлет к черной дыре будет длиться вечно...

Здесь сразу два необычных феномена. Во-первых, для того, чтобы увидеть, нужны двое — «путешественник» и «наблюдатель». Во-вторых, одно и то же явление для одного вечно, для другого временно. Если мы перекодируем эти явления на знакомый нам язык душевных переживаний, хо­рошо отраженный в литературе, то столкнемся с двумя вполне знакомыми литературоведу реальностями: двойничеством героя и относительность художественного времени. «Наблюдатель» и «путешественник» — это один и тот же «двойник». В знакомом уже описании Андрея Белого герой сам поднимается над собой и объемлет себя собой — Зодиа­ком.

Относительность времени уже знакома нам по ощущению князя Мышкина. «Для Бога один день как тысяча лет и тысяча лет как один день». Ныне человек вполне созрел для такого понимания времени.

Далее: момент пересечения «горизонта мировых собы­тий» (сферы Шварцшильда), к сожалению, навеки разлучит двойников — наблюдателя и путешественника. Сколько бы ни посылал сигналов из черной дыры путешественник, наблюдатель их не увидит. Однако о существовании друг друга они должны знать, иначе невозможен отсчет полета. Образно говоря, путешественник для наблюдателя — некий теневой двойник, которого он не видит, мнимая величина, √-1. Уместно снова вспомнить книгу П. Флоренского «Мни­мости в геометрии», где он выдвинул гипотезу о физической реальности мнимых величин; и хотя в модели подлета к черной дыре наблюдатель присутствует как условность, правомерно высказать предположение, что здесь кроется не только физическая, но и какая-то реальность, связанная с нашим душевным миром. В пользу этого говорит сформи­ровавшийся ныне антропный принцип. Он свидетельствует о тончайшей связи между живым веществом и физическими постоянными вселенной, а принцип неопределенности Гейзенберга говорит о невозможности отражения любой физи­ческой реальности на микроуровне без поправки на мини­мальные искажения, вносимые «наблюдателем». Таким на­блюдателем на уровне микромира является физический при­бор, опять же созданный человеком.

Итак, «путешественник» благополучно пересек горизонт мировых событий, и здесь пошло разделение с его двойни­ком — наблюдателем, оставшимся в нашем мире. С ним про­изойдет еще одно чудо, именуемое физиками «опространствливание времени».

Что такое, спросите вы, и я с удовольствием замечу, что никаких аналогий в художественном мире не нахожу, а, стало быть, речь идет о некоей еще не освоенной писателями и художниками реальности.

Наконец время начинает дробиться, становится дискрет­ным. Опять незнакомое явление. Впрочем, здесь аналогиивозможны. В критические моменты жизни, перед лицом смертельной опасности перед человеком нередко проносится вся его жизнь, уместившаяся как бы в одно мгновение; и вся жизнь в виде множества мгновений, и все они в одной точке переживаемого мига — вполне знакомое ощущение. В литературе это даже стало штампом — воспоминание всей жизни в единый миг.

Однако самое интересное начинается после пересечения горизонта событий, когда путешественник, оторвавшись от наблюдателя, минуя миг-вечность, опространствленное и дискретное время, устремится к центру черной дыры, к зна­менитой точке сингулярности. Здесь он в буквальном смысле вывернется наизнанку и вылетит в другую вселен­ную, причем выворачивание — перемена внутреннего на внешнее — перевернет соответственно пространственное время: «Наблюдатель за короткое время (по его часам) уви­дит, находясь внутри сферы Шварцшильда, все будущее вселенной! Что будет потом? В момент остановки внутри шварцшильдовой сферы наблюдатель перестанет видеть ту вселенную (в ее далеком будущем), из которой он «выско­чил». После этого... наблюдатель начнет двигаться наружу и через некоторое время (по его часам) опять пересечет шварцшильдовскую сферу. И тогда он увидит совершенно другую вселенную» (Шкловский И. Вселенная, жизнь, разум. М., 1976)

Замечу, что от внимания астрофизики не ускользает, что произошло бы с человеком в таком пространстве, если бы он действительно оказался внутри черной дыры и вывернул­ся в другую вселенную. «Наблюдатель начнет наблюдать вселенную со все растущим фиолетовым смещением. Расче­ты показывают, что при этом количество падающей... лучис­той энергии будет конечно. Это означает, что никакой ката­строфы ни с наблюдателем, ни с его космическим кораблем не произойдет». Иначе обстоит дело при самом подлете к чер­ной дыре. Здесь путешественник будет «растянут», «ра­зорван», «расплющен» — все это так. Но не будем забывать, что когда-то такие же термины применялись по отношению к гипотетическому космонавту, пожелавшему выйти за барьер тяготения с космической скоростью. Однако космонавты живы, летают, так что поживем — увидим.

Астрофизик Н. С. Кардашов считает такие путешествия в будущем вполне достижимыми. «Путешествие в заряжен­ную черную дыру эквивалентно машине времени, которая дает возможность покрывать бесконечно большие интервалы времени за малые собственные времена» (Климишин И. А. Релятивистская астрономия. М. 1983).

Оставим шаткую область гипотез и остановимся на не­сомненном. Современная физика и космология располагают такими моделями реальностей мироздания, где физически осуществляется смена внутреннего и внешнего: расширяющаяся вселенная, черные дыры, полеты вещества с релятивистскими скоростями вблизи светового барьера.

При смене направлений внутреннего на внешнее происхо­дит весьма характерный эффект: меньшее пространство и меньшее время вмещают в себя большее или даже бесконеч­но большее пространство-время. На первый взгляд может показаться, что аналогий такому явлению в нашем нереля­тивистском обычном мире нет и все это лишь область негуманитарных наук. Однако, воспользовавшись методом Вернадского, который считал далеко не полной физическую картину мира, если в ней не учтена роль человека, посмотрим на эти явления именно с этой, попросту говоря, гуманитар­ной, человеческой точки зрения. То, что аналогичные модели времени есть в психологии и в творчестве, я уже показал С достаточной очевидностью, теперь рассмотрим, возможны ли такие же чудеса с пространством не на уровне художественного вымысла, а в повседневной реальности.

Обратим внимание на то, что выворачивание (смена внутреннего на внешнее) буквально пронизывает живую ма­терию. Прежде всего это связано с процессом рождения. Младенец, пребывающий внутри материнской утробы, не подозревает о безграничном пространстве внешнего мира. За два месяца до рождения он открывает глаза и смотрит во тьму, не подозревая о свете. Его выход во внешний, беско­нечно широкий мир связан с прохождением сквозь внутреннее узкое пространство. Как это ни покажется странным, но здесь много общего с графиками вылета путешественника из черной дыры: сужение пространства, тьма, переходящая в свет, и, разумеется, смена внутреннего на внешнее. После рождения младенец оказывается в мире, который до этого был для него внешним. Кстати, сходные ощущения пере­живает Иван Ильич Л. Толстого в момент своей смерти:

«Вдруг какая-то сила толкнула его в грудь, в бок, еще силь­нее сдавила ему дыхание, он провалился в дыру, и там, В конце дыры, засветилось что-то. С ним сделалось то, что бывало с ним в вагоне железной дороги, когда думаешь, что едешь вперед, а едешь назад, что мученье его и в том, что он всовывается в эту черную дыру, и еще больше в том, что он не может пролезть в нее».

«Черная дыра» Ивана Ильича не только по названию схожа с космическими объектами такого рода. Ощущения Человека в момент рождения и смерти, специфика восприя­тия пространства и времени, как ни странно, действительно совпадают с тем, что чувствовал бы и видел человек, проходя Сквозь черные дыры или летя с релятивистскими ско­ростями.

Кстати, помещая мысленного наблюдателя в области черных дыр и световых скоростей, физики и космологи часто забывают, что без наблюдателя вообще невозможны процессы, которые они описывают. Под наблюдателем я под­разумеваю здесь не человека, а тот минимум отражения, без которого вообще невозможны взаимодействия на уровне микромира и уж тем более на уровне световых скоростей. Это обстоятельство зафиксировано современной космологи­ей в так называемом сильном антропном принципе, который при всем различии толкований в целом подразумевает обязательное и закономерное существование познающего и наблюдающего объекта на всех стадиях существования наше­го мира.

И вот здесь роль живого особенно велика. «Изучение физико-химических свойств поля жизни дает в этом отношении самые точные и самые глубокие указания, каких не дает пока никакое другое физическое явление Космоса». В. И. Вернадский «полем жизни» называет «пространства, занятые телом организма». Ученый указывает на особую, прямо-таки вселенскую роль живого вещества в условиях земли: «Живое вещество, мне кажется, есть единственное, может быть, пока земное явление, в котором ярко проявляется пространство-время» (Вернадский В. И. Проблемы биогеохимии. М., 1980).

Надо ли объяснять, что в живом да еще и мысля­щем существе пространство-время вселенной проявляется с особой силой. Вот почему так важны на первый взгляд чисто субъективные модели человека и мироздания, отраженные в художественном творчестве.

Искусство и психология вообще оказались более чуткими К направлениям пространства и времени, чем строгая наука трех предшествующих столетий. В. И. Вернадский справед­ливо критиковал доэйнштейновскую физику и космологию за недооценку роли живого и в особенности за непонимание объективной значимости таких реальностей, как правое и левое. В статье «О правизне и левизне» он особо выделяет мысль К. Ф. Гаусса, что «правизна-левизна есть геометри­ческое свойство пространства», а вовсе не простой результат чисто субъективного видения. Идя по стопам Вернадского, мы приходим к выводу, что такая же недооценка объектив­ной значимости «внутренне-внешнего» тормозит сегодня по­ступательное движение мысли.

Однако есть большая разница между «правым и левым» И «внутренним и внешним». Если бы сейчас на наших гла­зах правое и левое поменялись бы местами, это не привело бы к фундаментальному потрясению (я не беру здесь уро­вень молекулярный, клеточный и атомарный; там такое изменение привело бы к полной катастрофе нашего мира). На обычном уровне мир остался бы таким же, каким он был.

Мысленное изменение внутреннего на внешнее было бы грандиозным переворотом. Представим себе, что солнце, звезды и небо мы воспринимаем, как раньше воспринимали свое нутро — легкие, сердце. В свою очередь тело мы бы увидели, как сейчас видим небо.

Как ни головокружителен такой эксперимент, но я пред­лагаю читателю продолжить его.

Итак, ничего не изменяя физически, мы меняем лишь направления внутреннего и внешнего. Рушится сразу же множество очевидностей. Очевидно, что мы сейчас внутри космоса, что космос больше нашего тела и так далее. Однако, мысленно сменив направления внутреннего на внешнее, мы сразу разрушим эти незыблемые основы. Во-первых, мы как бы обнимем изнутри весь космос со всех сторон и ока­жемся «изнутри-над мирозданием», а, во-вторых, при такой инверсии тело окажется бесконечно большим и обнимет собой всю бесконечность окружающего его ранее простран­ства. Космос окажется объятым нами изнутри и снаружи одновременно.

Более того, убедившись в относительности внутренне-внешнего мира, наподобие космонавтов, убедившихся в отно­сительности верха и низа в невесомости, мы окажемся как бы в двуедином пространстве человек-космос или космос-человек. Здесь нет чисто субъективного или чисто объектив­ного, вся реальность пронизана неким субъективно-объек­тивным мерцанием.

А что если такое видение мира более правильно? На зем­ле, в условиях тяготения, господствуют законы, заставляющие нас делить мир на верх-низ, правое-левое, внутреннее-внешнее. Не обладай мы такой возможностью, жизнь в усло­виях земли была бы невозможна. Однако не будем забывать, что гораздо более и даже неизмеримо более громадные области мироздания существуют вне земных условий. Стоит чуть приподняться над землей — и уже невесомость, нет верха-низа; стоит приблизиться к световой скорости — и нет внутреннего-внешнего. Более того, даже в земных усло­виях внутреннее и внешнее часто меняются местами: рожде­ние, прорастание зерна изнутри, оплодотворение и деление клетки, расщепление атома—вот далеко не полный перечень таких процессов. Возможно, что и смерть является особой разновидностью такой космической антропной инверсии.

Одним словом, относительность внутренне-внешнего еще не освоена человеком. Верное для земли неверно для космо­са, а человек существо космическое. Когда Коперник мыс­ленно вывернул наизнанку птолемеевскую вселенную, пере­нес Землю из центра сферы на периферию, а Солнце пере­местил из окружности в центр, он остался при этом на той же Земле и в той же вселенной.

Если мы продолжим этот процесс и мысленно вывернем наизнанку наше собственное пространство, мы опять же останемся на той же Земле и в той же вселенной, просто кар­тина мироздания станет другой и, я в этом твердо уверен, более объективной.

Земные условия подсказали нам плоскую Землю, Солн­це вокруг земли, человека внутри вселенной. Земля стала круглой, Солнце заняло подобающее ему место. А что если с переориентацией внутреннего и внешнего мы увидим более космично, более правильно? Внутренне-внешний человек-космос, обнимающий изнутри-над мироздание, вовнутривший его и распространивший себя как небо,— это образ, заслуживающий самого пристального внимания, даже если бы за этим не крылось каких-либо новых космологических, физических и биологических реальностей.

В. И. Вернадский справедливо отмечал, что даже образо­вание дождевой лужи нельзя объяснить без участия в этом процессе космоса. Формирование наших представлений о месте человека в космосе в основном проходило под воздей­ствием земных условий. Но если лужа связана с космосом, то мозг и человеческий организм, состоящие из воды на 90%, реагируют еще тоньше на реальности микро- и макро­мира.

Физики убеждены, что 10, а может, и n измерений пространства не имеют прямого отношения к нашему трехмерному миру, а относительность времени и пространства ощутима лишь в царстве световых скоростей. На самом деле микро- и макромир сплетаются в единый узел в «пространстве живого вещества». Отсюда следует, что для понимания своей косми­ческой роли человеку очень важно распространить свое психологическое и духовное пространство в пределы, от­крытые теорией относительности и квантовой физикой.

Если это произойдет, мы неизбежно переселимся из все­ленной Ньютона в мир современной космологии, как когда-то с плоской земли на круглую, из космоса Птолемея в миро­зданье Коперника. Мне могут возразить, что такое переселе­ние уже произошло в первой трети нашего века. Это будет верно лишь отчасти. Ситуация, сложившаяся сегодня, очень напоминает времена Коперника. Научно система польского астронома была взята на вооружение, но в повседневном употреблении и мировоззренчески верной считалась птолемеевская система. Лишь через семьдесят лет после опубли­кования учения Коперника запрет на него был снят, а Птолемей окончательно отошел в историю науки, уступив место современности.

Параллели Птолемей — Ньютон, Коперник — Эйнш­тейн носят здесь чисто условный характер, и все же, не умаляя величия Ньютона, следует признать, что его пред­ставления об абсолютном пространстве и независимом от пространства равнотекущем времени сегодня являются анахронизмом. А между тем все еще господствуют в умах людей на уровне повседневности.

Вот почему до сих пор мы все еще склонны абсолютизировать для себя земные условия, интуитивно распростра­няя их на весь космос. Это обедняет духовный мир совре­менного человека, заслоняет от него существенные реаль­ности вселенной, которые почему-то все еще считаются достоянием кабинетной науки.

В. И. Вернадский выдвинул рабочую гипотезу о том, что «все живое вещество для своего тела имеет состояние пространства, приближающееся к одной из Римановых геометрий" (Вернадский В. И. Проблемы биогеохимии).

Это очень важное допущение прекрасно объясняет, почему художественное и психологическое пространство и время человека гораздо ближе к сегодняшней космологии, чем к Ньютону. Здесь ответ на вопрос, почему в нас закодирована информация о вселенной, весьма далекая от чисто земных условий.

Поясню здесь, что Риманова сфера трехмерна и обладает положительной кривизной. Вот ее условное изображение.

Геометрия Лобачевского построена для искривленного пространства с отрицательной кривизной (гиперсфера)

В рисунках допущена одна условность, обычная для популярной литературы: изображены двумерные поверхности сферы и гиперсферы, искривленные в трехмерном простран­стве, «поскольку невозможно наглядно представить себе гиперболически искривленный трехмерный мир» (Владимиров Ю. С. и др. Пространство, время, гравитация М. 1984).

Физически, согласно последним моделям, наша вселен­ная в чем-то похожа на трехмерную сферу Римана. Однако стоит поместить наше зрение внутри этой сферы, и мы уви­дим отрицательную кривизну гиперсферы Лобачевского.

Чтобы оказаться внутри, нужно сферу вывернуть наиз­нанку. Геометрически это невозможно, однако на уровне микромира существуют так называемые инстантонные со­стояния, когда частица одной топологии может через вакуум вывернуться в частицу другой топологии. Так сфера может превратиться в гиперсферу (Будущее науки. М. 1986). Это очень похоже на антропную инверсию при выворачивании.

Теперь перенесемся из космоса в наше привычное пространство и рассмотрим геометрию человеческого тела в его отношении к обычной трехмерной сфере изнутри. Такой сферой видится нам зримый космос — небо над головой. Если смотреть на человека со стороны, то кривизна замкну­того контура его тела будет положительной по отношению к Окружающему пространству. Если же мысленно смотреть изнутри, та же самая кривизна будет отрицательной. До рождения младенец пребывает внутри утробы в мире с отри­цательной кривизной. После рождения, «вывернувшись» наружу, он видит ту же поверхность теперь уже с кривизной положительной. Какая же геометрия верная? Видимо, совме­щающая внутреннее и внешнее. Но такой геометрии сегодня еще не существует. Она еще не создана.

Теперь распространим наш частный случай до вселен­ских масштабов. Представим себе четырехмерную вселен­скую сферу и наше пребывание на ее трехмерной поверхно­сти — «плоскости». Охватить ее собой мы как бы не в со­стоянии, но стоит мысленно вывернуться наизнанку, и вот уже мы как неотъемлемая часть сферы оказались внутри нее — перед нами четырехмерная гиперсфера, на сей раз с отрицательной кривизной. Совместив эти два взгляда, мы увидим себя и вселенную изнутри и снаружи, мысленно связав воедино две модели вселенной.

Правомерно предположить, что на определенном этапе развития человек научится видеть со стороны четырех­мерную Риманову геометрию вселенной, а чтобы сделать это, надо как бы отстраниться, вывернуться хотя бы в простран­ство гиперсферы и совместить два взгляда—изнутри и снаружи — в новую геометрию. Вопрос о том, какова реаль­ная геометрия вселенной, можно пока что вынести за скобки, а вот возможность расширить перспективу зрения до пре­делов внутренне-внешнего зрения вряд ли следует упускать.

Если бы даже наш мир был устроен по Аристотелю и Птолемею или по Ньютону, то и тогда новое зрение дало бы более верную картину о месте человека в мироздании.

Сейчас мы видим мир только изнутри. Надо научиться видеть его «изнутри-со-стороны».

Ситуация эта очень похожа на то» что происходит в замечательной книге Эббота «Флатландия» (Эббот Э. Флатландяя. М. 1976). Обитатели плоского мира Флатландии живут на плоскости, не подозре­вая о существовании нашего трехмерного мира.

Любая фигура — круг, квадрат, треугольник – видится им как отрезок большей или меньшей длины, ведь они не могут подняться над плоскостью, окинув взглядом фигуру в целом. Для существ этого мира есть только два направле­ния — юг и север, они не подозревают о существовании высоты. Когда квадрат, побывавший в нашем объемном ми­ре, объясняет им, что существует трехмерный мир, они тре­буют, чтобы он указал им, куда простирается эта таинствен­ная «высота»; естественно, что на плоскости квадрат не в состоянии этого сделать.

Зато вестник из трехмерного мира с легкостью доказы­вает квадрату свое объемное происхождение. Ведь он может дотронуться до любой плоской фигуры «изнутри». Перед ним плоскость, как лист бумаги, он ясно видит «внутреннее» пространство всех треугольников, многоугольников, окруж­ностей и квадратов.

Стало быть, уподобиться трехмерной, объемной фигуре плоскому существу можно. Надо «вывернуться наизнанку» и увидеть себя изнутри-снаружи. От совмещения этих двух перспектив и должно появиться перспективное трехмерное зрение.

Вселенную, в которой мы живем, пронизывают 10, а может быть, п измерений на уровне микромира.

Утверждение физиков и космологов о невозможности увидеть кривизну нашего трехмерного мира представляется весьма спорным. Это дань одностороннему негуманитарному подходу к научной истине. Но есть подход гуманитарный. Внутренне-внешняя перспектива — один из таких путей. Антропная космическая инверсия (выворачивание) может оказаться кратчайшим путем к вселенной XXI века, где человек и мироздание — одно целое.

При инверсии правое и левое должны меняться местами. Так легко поменять плоские перчатки, правую на левую, подняв их над плоскостью. Это невозможно проделать с обычной трехмерной перчаткой. Ведь мы не располагаем пространством четырех измерений, чтобы переместить их аналогично перчаткам плоским. Однако есть другой, более простой путь. Выверните перчатки наизнанку, и чудо свер­шилось: правое стало левым. Не является ли выворачивание универсальной областью перехода любых измерений прост­ранства в любые другие измерения?

Вывернуть наизнанку живое тело было бы негуманным, но представим себе, что перчатка не только одушевлена, но и обладает разумом, тогда ей достаточно было бы мысленно поменять направления: внутреннее на внешнее и внешнее на внутреннее. Теперь представим себе, что перчатка, кроме разума, обладает высокоразвитой эмоциональной сферой и может почувствовать мысленное выворачивание так, словно оно осуществлено в реальности. Мир такой «перчатки» раздвинется безгранично. Ее ощущения времени и простран­ства окажутся намного сложнее и тоньше, чем до выворачивания.

В статье «О правизне и левизне» В. И. Вернадский пишет, что в однородном евклидовом пространстве «не мо­жет быть раздельности правизны и левизны». Однако в нашем мире «все белки животных и растений «естествен­ные» — левые»2. Пастер считал, что «это явление связано со свойствами космического пространства».

«...Указание Пастера не может быть отброшено без вни­мания,— пишет Вернадский.— Дело в том, что в космичес­ких просторах наблюдаем правизну-левизну... Это проявле­ние спиральности небесных туманностей, неизбежно право-левых материальных движений...»

Куда же они закручены, в правую или левую сторону? Ответить на этот вопрос пока сложно, ибо правыми или левыми галактики могут быть лишь в проекции на искрив­ленную плоскость типа воображаемой плоскости небосвода, однако в реальности мы такой плоскостью не располагаем. Таков ход мысли ученого.

Однако в истории человеческой культуры мы располага­ем другой, более совершенной право-левой внутренне-внеш­ней спиралью. Таков, в частности, узор знаменитого Бахчи­сарайского фонтана, символизирующего вечность.

Известна и другая право-левая спираль, весьма распро­страненная в древнем орнаменте.

Весьма интересен внутренне-внешний спиральный узор на известной иконе «О тебе радуется».

В центре — изображение Бого­родицы с младенцем во чреве. Мла­денец изнутри обнимает «семь кругов неба», так называемую мандорлу, При этом начальные круги внутри чрева, остальные, расши­ряясь, охватывают тело Богороди­цы снаружи.

Словесное выражение этого об­раза дало название иконе «О тебе радуется».

О тебе радуется всякая тварь,

ангельский собор и человеческий род.

Ложесна 6о твоя престол сотвори

и чрево твое пространнее небес содея.

В переводе на русский язык это может прозвучать при­мерно так:

Тобой обрадовано все живое:

сонм ангелов — на небе, люди здесь.

Из чресл твоих возникло небо голубое,

а чрево сделалось пространнее небес.

Древнерусский художник сумел изобразить неизобразимое, расширив по спирали внутреннее пространство.

Двойная право-левая внутренне-внешняя спираль возни­кает в знаменитых автохтонных волнах при колебательных реакциях Белоусова. Это явление изучает новая наука о самозарождающихся системах — синергетика.

Мало изучена спиральная структура многих областей человеческого тела: радужка, ушная раковина, автохтонные волны сердечных сокращений; однако есть и некоторые Сдвиги в этой области. Замечена проекция внутренних Органов тела на радужку глаза и ушную раковину. Есть карта проекции развертки всех частей тела на сферу мозга. Выяснилось, что человеческое тело в чем-то похоже на голограмму: многие его части содержат проекцию всего те­ла в целом.

Возникает интуитивная гипотеза о такой же голографической связи тела с окружающим его космосом. Не проеци­руется ли тело на воображаемую сферу окружающего нас космоса, как внутренние органы проецируются на радужку глаза?

Если же учесть, что 90% информации о мире идет через зрение, вспомнить, что в древние времена звездное небо гораздо чаще было перед глазами рыбака, зверолова и землепашца, возникает естественное стремление проследить, как воздействовало небо на человека.

Глазом человек прикасается к мирам на расстоянии Миллиардов световых лет. При атом через радужку глаза звездный свет оказывает какое-то воздействие и на все тело в целом, поскольку на радужку спроецировано все тело. Я уже не говорю о невидимых и не воспринимаемых челове­ком рентгеновских излучениях, о нейтринных потоках, про­низывающих мир во мгновение ока, и о многих других реальностях космоса, ежедневно наполняющих нашу заемную жизнь.

До сих пор наука в основном изучала воздействие Космоса на человека. Между тем человек тоже воздействует на вселенную, причем вовсе не обязательно в глобальных масштабах.

Никто не изучает, как глаз воздействует на свет звезды или солнце. Считалось, что столь минимальное влия­ние учитывать не приходится. Открытие Гейзенбергом принципа неопределенности на уровне квантовых взаи­модействий заставляет подойти к этой проблеме по-но­вому.

Сколько бы ни было минимальным взаимодействие, оно все же вполне достаточно, чтобы фотон проявил себя либо как частица, либо как волна. Бессмысленно спрашивать, чем в реальности является фотон. Реальность волны или частицы возникает лишь при взаимодействии с взглядом или даже, правильнее сказать, благодаря этому взаимодей­ствию. Значит, взгляд воздействует на свет самых отдален­ных и самых близких звезд на микроуровне, это воз