НЕВЕРНАЯ ЖЕНА 

И в полночь на край долины 
увел я жену чужую, 
а думал - она невинна... 
То было ночью Сант-Яго, 
и, словно сговору рады, 
в округе огни погасли 
и замерцали цикады. 
Я сонных грудей коснулся, 
последний проулок минув, 
и жарко они раскрылись 
кистями ночных жасминов. 
А юбки, шурша крахмалом, 
в ушах у меня дрожали, 
как шелковые завесы, 
раскромсанные ножами. 
Врастая в безлунный сумрак, 
ворчали деревья глухо, 
и дальним собачьим лаем 
за нами гналась округа... 
За голубой ежевикой 
у тростникового плеса 
я в белый песок впечатал 
ее смоляные косы. 
Я сдернул шелковый галстук. 
Она наряд разбросала. 
Я снял ремень с кобурою, 
она - четыре корсажа. 
Ее жасминная кожа 
светилась жемчугом теплым, 
нежнее лунного света, 
когда скользит он по стеклам. 
А бедра ее метались, 
как пойманные форели, 
то лунным холодом стыли, 
то белым огнем горели. 
И лучшей в мире дорогой 
до первой утренней птицы 
меня этой ночью мчала 
атласная кобылица... 
Тому, кто слывет мужчиной, 
не скромничать не пристало, 
я повторять не стану 
слова, что она шептала. 
В песчинках и поцелуях 
она ушла на рассвете. 
Кинжалы трефовых лилий 
вдогонку рубили ветер. 
Я вел себя так, как должно, 
цыган до смертного часа. 
Я дал ей ларец на память 
и больше не стал встречаться, 
запомнив обман той ночи 
у края речной долины, - 
она ведь была замужней, 
а мне клялась, что невинна.