Это цитата сообщения Jostr Оригинальное сообщение

ПРОВОДЫ ДОЧЕРИ В АРМИЮ

Вчера моя дочь, барышня томная, нравная, сочиняющая стихи, музицирующая на гитаре, любящая, наконец, поваляться в постели часиков до 12 утра...
пошла в армию.
Понимаю, что окончание этой фразы для российского читателя может
показаться диким. Ну сначала, конечно, она пошла в армию до пятницы --
новобранцев, как правило, на первую же субботу отпускают по домам:
возможно, показать, что жизнь не кончилась и мамино крыло по-прежнему
рядом.
Время нервное: весь наш двенадцатый класс постепенно -- по мере
персональных дат рождения -- подгребает военная машина. Чуть ли не
каждый день гудят отвальные -- то у Иры, то у Шломо, то у Марка, то у
Шимона.
Поздно вечером звонит уже с базы "забритый" утром Шимон и диктует моей
дочери: "Значит, так: в палатках холодно, бери все теплое, что есть в
доме, -- вязаную шапку, перчатки, свитера!"
Честно говоря, матерью солдата я уже однажды была, лет двенадцать
назад, но как выяснилось, многое забыла. Например, то, что новобранцы в
израильской армии собираются на службу примерно так, как бравый Портос
в романе Дюма экипировался перед военной кампанией во славу короля и
Франции. То есть заботы о некоторых деталях экипировки лежат на плечах
семьи. И за две недели до призыва мы, высунув языки, скупали по
магазинам теплые мужские кальсоны (да-да, с ширинкой, неважно,
декабрьская ночь в палатке слезам не верит), мужские майки с начесом,
теплые носки, ботинки, наконец.
-- Как -- ботинки?! Армия не выдает ботинок?! -- восклицаю я возмущенно.
Нет, армия потом возвращает расходы, но ботинки ребенку надо выбирать
отдельно, подбирать тщательно, по ноге, пробовать, менять, требовать
другие, затем топать, прыгать и опять примерять. Мамин глаз надежнее.
Опять же, простыню и подушку изволь тащить в армию тоже.
-- Что-о?! -- кричу я. -- У Армии обороны Израиля нет денег на подушки
для солдат?!
Да есть, конечно, есть... Но пусть-ка этот изнеженный "мами" поспит в
холодной палатке, подложив под голову свою армейскую куртку. Такая вот
первая трезвящая плюха, как в той песенке из трофейного американского
фильма времен Второй мировой, которую всю жизнь напевает другой солдат
в семье -- мой отец: "Здесь вы в казарме, мистер Грин! Здесь нет
подушек и перин! Завтрак в постели и в кухне газ -- эти блага теперь не
для вас!"...
Накануне призыва и у нас дома гуляли по-человечески: выпили, как
взрослые, блевали, как взрослые, уронили на балкон соседей внизу
цветочный горшок и три пары разных ключей. Наутро хмурый сосед Давид
стучит в дверь и молча протягивает эти ключи моей дочери. В глазах его
-- осуждение. Та рассыпается в извинениях: это была вечеринка перед
призывом, и ребята...
-- Ты идешь в армию? -- его лицо расплывается в улыбке. -- Какие
войска?.. Молодец. А я был в морском десанте... Ну, счастливой службы,
солдат!
В этом обществе все -- солдаты. Даже те, кто не успел послужить по
возрасту или по здоровью. Все солдаты -- мамы, папы, бабушки и дедушки,
братья, сестры. По пятницам вся страна ожидает своих солдат на побывку,
все автобусы приобретают изнутри густо зеленый, бежевый, серый колер
военной формы разных родов войск. Никто не жалуется, что в тесноте его
пихнули дулом винтовки.
Вчера утром, в день призыва, мы отвезли свою нежную девочку на сборный
пункт. А там -- зрелище посильнее, чем "Фауст" Гете, причем значительно
сильнее: целый цветник рыжих, темноволосых, каштановых кудрей... День
призыва такой -- девчачий. А вокруг, у двух автобусов, сопровождающие
-- их сверстники с винтовками. И уже стреляют глазами направо-налево
представители обоих полов.
-- Господи! -- бормочет мой муж. -- Что за жизнь фронтовая...
Да, жизнь такая, что множество молодых пар в этой стране изначально --
боевые товарищи.
Дают команду -- по автобусам. Заплаканные мамы кричат последние
указания -- не забывай наполнять мобильник! Надень на ночь две пары
кальсон!!!
Ребята с автоматами влезают последними в обе двери, автобусы
разворачиваются и выезжают со двора на шоссе. Мы же плетемся к своей
машине и сразу -- рука сама тянется -- включаем радио. Новости наших
будней: из густонаселенных кварталов арабского Хан-Юниса палестинские
боевики продолжают обстрелы еврейского района Гуш-Катиф. Ответный огонь
открыл наш батальон бригады "Голани".
-- Ты не помнишь, -- спрашивает меня муж, -- она взяла синий свитер?

РУЖЬЕ ДЛЯ ЕВЫ

А все-таки лучше бы глазками стреляли

Кончена жизнь -- в моем доме появилось ружье. Не в том смысле, что оно
должно непременно выстрелить в четвертом акте, а в том смысле, что
покоя от него нет, как от недельного младенца.
Ружье выдано солдату Армии обороны Израиля, а именно моей дочери Еве в
порядке прохождения курса молодого бойца. Она звонит нам с базы,
захлебываясь от восторга и гордости:
- Ма, я классно стреляю! Меня командир похвалил! Я знаешь, сколько выбиваю!
(Вообще-то странным образом у нас в семье все неплохие стрелки. А сын
так вообще был лучшим ночным стрелком в роте. Так что я не особо
удивляюсь.)
- Нас учили сегодня разбирать и собирать ружье, и я классно это делаю!
И вот это самое ружье (между прочим, хорошеньких несколько кило) должно
находиться при солдате днем, ночью, в ванной, в туалете -- куда бы
солдат ни подался. Если он в форме. Устав такой.
Мы, предки то есть, -- безнадежные лапти -- все время обнаруживаем свое
невежество и отсталость. Вот на автобусной станции в Иерусалиме мы
встречаем ее, отпущенную в увольнительную на субботу. Вот она
появляется с огромным солдатским баулом на плече и с немалым рюкзаком
за плечами. Ружье тоже на плече, и этих хрупких плеч явно не хватает
для всего багажа, где бы еще взять парочку?
- Дай подержу, -- я протягиваю к ружью руку. В ответ -- округлившиеся
от возмущения глаза:
- Ты с ума сошла?!
Вообще-то, что мы с отцом сошли с ума, мы узнаем теперь с перерывом в
несколько минут. Например, вечером в субботу она собралась встретиться
с друзьями в баре в Иерусалиме.
- Господи, неужели я сниму наконец эту зеленую робу и надену
человеческую юбку! Но куда спрятать ружье?
- Пусть лежит себе в шкафу, -- неосторожно предлагаю я.
- Ты с ума сошла?! А если в дом ворвутся враги?!
- Ну запри в комнате, а ключ проглоти, -- советует отец.
- Папа!!! Ты с ума сошел?! Дверь в комнату выбивается ударом ноги!
Отец вздыхает и замечает, что его служба в Перми среди снегов и морозов
в казарме на 200 человек была гораздо проще...
Наконец за Евой заезжает прямо со своей военной базы ее друг Шнеур, или
попросту Шнурик, и наш дом благословляется еще одним ружьем. Сейчас мы
уже можем держать против врагов круговую оборону. Сначала оба
ответственных стойких солдата, сидя на ковре, осматривают свои ружья
(идиллия по-израильски), потом бродят по квартире, раскрывают шкафы и
кладовки, придумывают тайники, пытаются просчитать логику врага. Ура,
выход найден! Оба ружья-близнеца укладываются на бочок на дно ящика
Евиного дивана, заваливаются одеялами и подушками, дверь в комнату
запирается на ключ, который прячется в тайнике в кладовке.
И вот уже два радостных штатских обалдуя выскакивают из дому, чтобы
успеть на автобус... Через час я слышу в кладовке копошение. Это муж
что-то ищет.
- ... куда они запропастили ключ от ее комнаты, не знаешь? Я забыл там
фломастеры, а мне до завтра...
- Ты с ума сошел?! -- кричу я.
Последним автобусом ребята возвращаются из Иерусалима. Из своей комнаты
мы слышим, как закипает на кухне чайник...
Потом долго разыскивается тот самый ключ в кладовке, при этом роняется
с полок все, что спокойно стояло там месяцами... Наконец каждый
укладывается, потому что подниматься завтра в половине пятого и тремя
автобусами добираться до базы -- на другой конец страны, вернее,
каждому -- в свой конец своей небольшой страны, ибо курс молодого бойца
они проходят на разных базах.
Утром гром будильника поднимает меня, отца, нашу собаку, соседей в
квартирах под и над нашей...
И только два солдата, два защитника родины спят по своим углам в
обнимку со своими ружьями -- сладко, надежно, беспробудно... Как дети.

Присяга
Воинская присяга в Армии обороны Израиля -- дело серьезное,
торжественное и даже волнующее. Но... все-таки и эта церемония, как
почти все церемонии в стране, напоминает выезд на пикник большого
шумного семейства. На присягу любимого отпрыска едут родители,
братья-сестры, бабушки-дедушки с домашними животными, а также
соседи-друзья с рукописными плакатами -- как болельщики на спортивные
состязания.
С утра огромный пустырь перед военной базой начинает заполняться
машинами разных марок, а на обочине вдоль огромного плаца солдатики
выставляют для родных ряды пластиковых стульев.
Мы приехали едва ли не первыми и сразу заняли места в нужном ряду --
повезло! -- уже через час публика рассаживается на земле, сидит на
корточках, с любопытством бродит с фотоаппаратами и видеокамерами по
той части плаца, куда их пускают, потому что поодаль на столах выложены
ружья и высокими стопками лежат Пятикнижия в синих тисненных обложках.
И вот туда-то подходить нельзя -- столы охраняют девушки в форме...
-- Боже, -- замечает мой муж меланхолично, -- посмотри на этих бравых
солдат: как они воюют с этими попами, с этими цицами?!
Он вообще настроен критически и, кажется, продолжает оставаться
патриотом Советской армии времен его службы в Перми, какие бы тяжелые
воспоминания та ни оставила.
А девочки действительно как на подбор, "у теле"... Как говорила моя
бабушка, "нивроку, маешь вешч"...
Туда-сюда по плацу бегает лохматая рыжая собака. Наверняка кто-то
привез с собой и сейчас не может удержать на месте...
Между тем напряжение возрастает, солдатская родня в возбуждении
привстает и даже привскакивает с мест; наконец со стороны далеких, едва
видимых отсюда армейских палаток раздается слаженный гул команд и топот
ног: на плац повзводно выводят подразделения.
Наглая рыжая собака по-прежнему свободно бегает по плацу, сопровождая
каждый вновь появившийся взвод. Да что ж это, в самом деле, почему
хозяева не отзовут ее, и как армейское командование позволяет псу
болтаться под ногами марширующих солдат?!
- Это разве строевой шаг! -- замечает мой муж. -- Вот у нас был
настоящий прусский строевой шаг!
Мне хочется попросить его заткнуться, но, увы, не могу не согласиться:
советские солдаты на парадах шагали как-то... четче! Отрезанней! Их,
выходит, гоняли тщательнее?! Недоработочка наша!
А уже там и тут вспыхивают радостные вопли мам и бабушек: кто-то уже
узнал своего... свою... Какие же все они одинаковые!
- Ты ее видишь? -- тревожно спрашивает меня муж с мечущимся по плацу
взглядом...
Я ни черта не вижу! В беретах, в форме -- все девочки похожи одна на
другую. Сердце колотится, как будто всех их сейчас погрузят на
грузовики и отошлют на фронт...
Но вот все выстроились -- все четыре подразделения. С огромным трудом
отыскиваем свою -- с бледным серьезным лицом, вторую справа в третьем
ряду в первом подразделении. У всех очень бледные и очень суровые лица.
Наконец играют гимн и -- по команде -- солдаты с победными криками
подбрасывают в воздух береты... Этим заканчивается церемония присяги, и
мгновенно толпа штатских с воплями и объятиями смешивается с "зеленью".
Вот тут и начинается настоящий пикник. Мамаши и бабушки торопливо
разверзают необъятные сумки со "вкусненьким" и "домашненьким"...
Мы в панике бросаемся на поиски своей и с трудом ее отыскиваем --
незнакомую, с собранными по уставу на затылке волосами.
Она стоит в окружении солдат и треплет по загривку рыжего пса!
- Что это за пес, в конце концов?! -- кричу я. -- Где хозяева?!
Оштрафовать, к едрене фене!
- Мы - хозяева... - улыбаясь, отвечают солдатики. - Он здешний...
всех знает, всех встречает-провожает... Это наш солдатский пес...
...Вот такая у нас была торжественная воинская присяга...

КАРТОШКА ДЛЯ МУНДИРА
Дочка голодает в израильской армии

Каждую пятницу, ближе к полудню, у меня дома раздается звонок. Я снимаю
трубку и слышу страстный голос дочери: "Ставь жарить картошку, я уже в
Иерусалиме!!!".
Я хватаю самую большую сковороду, раскаляю масло и вываливаю на нее
целую миску чищенной с утра и нарезанной картошки.
Когда в первую свою побывку из армии она позвонила с воплем:
"Го-о-оло-о-одна-ая-я-я как соба-а-ака-а!!!" -- отец философски мне
сказал: "А что ты думала? В любой армии всегда голодно... У нас в
Перми, помню, плеснут тебе щей в миску, а там три синих пленочки
плавают вместо мяса...".
Ну, вваливается ребенок и, едва сполоснув руки, набрасывается на картошку...
- Что ж ты голую картошку-то... -- пытаюсь я сердобольно встрять,
представляя, как же оголодала девочка, если ей одной лишь картошки
довольно... -- Вот, возьми баклажаны.
Она с полным ртом:
- Какие баклажаны?! Я их уже видеть не могу! У нас каждый день пять
видов закусок с баклажанами...
- Ну, рыбку возьми...
Она вытаращивает глаза:
- У меня рыба уже из ушей лезет! То тунец, то форель, то карп, то
копченая, то соленая...
Я несколько оторопела.
- А курицу будешь?
- Мам, ну сколько можно эту курицу есть! Каждый день курица?!
- Минутку, ты сказала, что голодная... Я поняла, что вас плохо кормят.
- Ужасно! Ужасно кормят!
Тут я взялась за допрос серьезно.
- Так. Давай с самого начала. Молоко дают?
Она удивилась:
- Молоко? А зачем? Оно на столах стоит, конечно, но только для кофе.
Зачем его пить? Есть же йогурты, творог разный, кефир, ряженка,
то-се...
- А именно что -- то-се?
-- Ну, сыры там всякие, какие-то каши дурацкие... Салаты... Яйца...
омлеты в основном. Глазунью сделать как следует не умеют. Я говорю:
- "Дуду, не зажаривай слишком, я так не люблю!". А он, как назло,
зажаривает и зажаривает! Когда с луком, так еще ничего, а когда с
грибами -- тут он вообще не умеет...
-- Понятно... -- ледяным тоном сказала я. -- А выпечка?
-- А что выпечка? Кому нужны эти круассаны и пироги -- килограммы
набирать? Это вообще еда нездоровая. И гарниры все эти... Я вместо них
просто овощи и фрукты ем.
-- Знаешь что, -- сказал мне отец. -- Гони ты отсюда в три шеи эту
зажравшуюся буржуйку! Дай сюда ее картошку, я доем!
-- Не-е-ет! -- заорала дочь, обнимая тарелку. -- Картошечка моя
любимая, такую только мама готовит!
...Помню, в самом нашем начале здешнем, лет пятнадцать назад, когда мы
только обосновались на съемной квартире, когда я железно знала, что
могу потратить на продукты в супермаркете только 20 шекелей в день и ни
копейкой больше, к нам в гости приехал из Тверии (не из Твери) мой
старый друг. К тому времени он жил в Израиле уже год и даже успел
прослужить полгода в армии. И вот тогда он с возмущением рассказывал
нам о здешних армейских "порядочках".
-- Ужас! -- говорил он, -- нет сил смотреть, душа болит: то, что не
съедается за завтраком, выбрасывается мгновенно. Не дай бог выставить
банку йогурта в обед -- накажут самым жестким образом. И главное --
запечатанные, далеко не просроченные йогурты -- все сметается в
помойный бак!
> Мы ахали, качали головами, приговаривали: "Как же так, почему бы не
раздать неимущим?! Какое попустительство, какое разбазаривание добра!".
И нам казалось, что только бывшесоветский разум может навести в этой
стране надлежащий порядок. А без нас пропадут, захлянут, выкинут,
разбазарят...
-- Как тебе не стыдно, -- говорю я дочери. -- Помнишь, на Малой Полянке
нас остановил солдатик, попросил 5 рублей, у него в авоське болтались
булка и баночка кефира? Вот ему бы выпечку, которую ты не съедаешь! Или
йогурты, которые вы сметаете в помойный бак.
-- Мама! -- строго отвечает она. -- Ты с ума сошла? Это запрещено! В
армии продукты должны быть наисвежайшими! У нас и так проблем выше
макушки. Еще не хватает, чтоб от тухлятины на марше весь полк
обосрался!
Мне нечего ей ответить.
-- Но почему именно картошка? -- только спрашиваю я.
-- А это у кого что мамино любимое... Ирка по пельменям тоскует, Юдит
ждет субботы из-за "пэсто"... Кто чего, словом...
И я лишь плечами пожимаю. Но с утра в пятницу первым делом становлюсь в
свой кухонный наряд. Сковорода наготове.
Жду: вот-вот зазвонит телефон, и голос дочери пропоет нетерпеливо:
-- Еду-еду! Кар-то-о-ошечку-у-у!!!


©Рубина Дина Ильинична