Автор: Lunacy_lust
Пэйринг: Том/Билл, намек на Билл/Симона, Билл/Андреас.
Рейтинг: NC-17
Название: So happy together



Мне кажется, она слишком любила нас.

Такая любовь не нужна мальчикам, мальчики должны быть сильными и смелыми, они не должны любить наряжаться, не должны любить краситься, не должны часами торчать перед зеркалом, прихорашиваясь и любуясь собой.

Она испортила нас. Во всяком случае, меня точно. Насчет Тома мне сказать труднее, потому что он или очень хорошо скрывается, или правда сумел побороть это. Хотя вся эта его наигранная легкомысленность по отношению к девочкам и сексу на одну ночь.

Но я склонен думать, что все это полная херня, он точно не вспоминает о девочках, когда обнимает меня под одеялом. Не как брата, а так… как девочку. Мы как единое тело, стремящееся к состоянию покоя, переплетаем руки и ноги, ни сантиметра не должно быть между нами, ни капли тепла не должно уйти во внешний мир.

На самом деле мы два эгоистичных куска дерьма, отражающие друг друга близнецы, внутренне плачущие от нежности при виде друг друга.

Она воспитывала нас такими – любящими, чувственными, раскрепощенными.

И я ненавижу ее настолько же, насколько люблю.

Моя комната в отеле – душная и маленькая. Я сижу на полу, прижавшись спиной к кровати, пялюсь в окно на всю стену. Там холодно, там снежинки падают на старые серые дома. Снег чуть светится в темноте, фонари проводят бликами по стеклу, но не один не попадает на меня.

А я крашу ногти в темноте, старательно проводя прямо по пальцам, лак быстро высыхает на коже. В темноте выглядит жутковатым.

Зато не идеальным, как все во мне.

А Наташа потом будет материться по-русски, и отмачивать мне пальцы в ацетоне.

На часах, отражающихся в зеркале десять вечера, Том укатил с Георгом в клуб, долго меня уговаривал, но я сказал, что нафиг мне не нужны такие развлечения и ему бы не советовал. Георг только понимающе фыркнул и вышел вслед за братом из моего номера.

Тогда тут стало темно и душно.

Я пытаюсь вдохнуть побольше воздуха, но грудь сдавливает, кажется, голова кружится. А из номера сверху опять доносятся крики. Там всегда или кричат, или стонут – я спать из-за них не могу, а Йост потом жалуется какой я соня. Но разве ж я виноват? Я слышу голоса нескольких мужчин и высокий, тонкий женщины. Я много раз поднимался на этаж выше, стучал, но мне не разу так никто и не открыл.

Том приходит к трем.

Стоит в дверях, щурится, пытаясь после яркого света разглядеть меня в темноте. Чуть пьяно ухмыляется проколотой стороной губ и у меня опять кружится голова.

Я подхожу к двери, расстегиваю на рубашке несколько нижних пуговиц и развожу полы в стороны, открывая живот. Том любит, когда я сам предлагаюсь, говорит «это сексуально, когда ты хочешь дать».

А я хочу.

Скольжу выше, расстегивая пуговицы, Том кладет мне ладонь на живот, наконец-то зайдя в комнату, и захлопывает дверь.

Темно.
Ничего не видно.

Дышит мне прямо в губы, гладит вдоль края джинс, дергая за ремень, пьяно и нетерпеливо. Я стягиваю рубашку с плеч и закидываю руки ему на шею, обнимаю так крепко, уткнувшись носом за ухо, лижу соленую кожу. Он притискивает меня к себе, сжимая задницу, гладит, соскальзывая руками между ног, а потом сильно по ягодицам вверх.

Прогибаю спину до боли.
Это стоит проведенного в одиночестве вечера.
Это стоит любых моих переживаний.
Это совершенно – быть с ним.

Пытаюсь разглядеть его лицо в темноте, опускаясь перед ним на колени. Я так благодарен тебе, брат, я сейчас покажу.

Том стягивает с себя безразмерную майку, становясь таким же худым как я, только мышцы на руках чуть рельефнее и спина чуть сутулее.

Кладет руку мне на щеку, потом на лоб, убирая лезущие в глаза пряди, а я наощупь расстегиваю ему ширинку и стаскиваю штаны вместе с трусами вниз. Кладу руки на ягодицы и лижу твердеющий член. К этому времени я совершенно пьян от нашей чувственности, от любви Тома ко мне.

- Билли…

Я всхлипываю, открывая рот, и толкаю его плоть в горло, зажмуриваю глаза. Том прерывисто стонет, обнимая меня за голову, в то время как я обнимаю его за бедра и просовываю руку себе в джинсы. Тому сверху не видно, он, наверно, не понимает, почему я вдруг начинаю задыхаться. А между ног сладко тянет, но руки слишком мало. Брат уже сам насаживает меня, держит за скулы, а я чуть приспустив штаны, просовываю вторую руку сзади и насухую проталкиваю в себя палец. Между ног резко все сводит, я задыхаюсь, выпуская его член изо рта, но Том уже почти все, он только сжимает его несколько раз и забрызгивает мне щеку, пока я на коленях корчусь от оргазма.

Потом я просто падаю.

Сил нет, в ушах шумит.

Том ложится рядом, вытирает мне лицо, валяющейся неподалеку футболкой и прижимает меня к себе.

Он любит меня.

Хоть кто-то любит меня по настоящему.



Мы просыпаемся от телефонного звонка, мы сонные и мятые, мы грязные и липкие.
Мы хотим взять трубку, но не сразу находим в себе силы расклеиться.
Проходят километры секунд и звонков, прежде чем я начинаю отождествлять свое тело с собой.

Это я.

Это Том.

Мы по-отдельности.

- Алло? – выходит хрип, я прочищаю горло и спрашиваю еще раз, - Алло!?

Как будто ветер в проводах, а потом издалека ее голос, нежный и взволнованный.

- Билли? Почему так долго трубку не берешь? Я звонила Тому, но у него никто не отвечает.

Том шарит по своим штанам, извлекает из кармана трубу и показывает мне черный экран, пожимая плечами. Выключен.

- Я… спал.

Смотрю на часы. Девять. Ох, бля. Очень вовремя, мамочка.

- Ах, да, вы же так поздно ложитесь. Просто у вас же награждение это сегодня, хотела узнать, как себя чувствуете? Том с тобой?

- Со мной.

И тут я вспоминаю.
ECHO, и правда же, сегодня.
Совершенно не хочется.

- Малыш, ну что с тобой? Почему у тебя такой голос?

Я понимаю, что начну сейчас реветь, она так чертовски хорошо умеет изображать заботу.
Изображать любовь…

Зачем ей был второй муж, если у нее были мы?

Я зажимаю рот рукой, чтобы не всхлипнуть в трубку и кидаю ее Тому.

- Привет, мам, - он бодро начинает отчитываться за прошлые пару дней, а я мчусь в ванну.

Вроде отпускает. Встаю за дверь и слушаю его голос, вполне счастливый и довольный.
Но разве он не понимает?

С тем, что папа когда-то разлюбил нас, я смирился. Она любила нас за двоих.
Но когда у нее появился Гордон, а у нас новый папа, это был шок.

Он то целовал ее, то гладил, как будто имел на это право, как будто не мы мамины дети. Я с разбегу падал коленями на гравий в саду, а потом, рыдая, мчался к ней, показывая раны.

И все внимание – мне.

Вся любовь – мне.

Вся она – для меня.

Том с Гордоном даже переставали брякать на своих гитарах и пялились на нас. А мама прижимала меня к теплой мягкой груди и гладила по волосам. Так нежно. И пахло от нее тоже чем-то сладковато-нежным. Я сжимал колени, чтобы продлить сладкую дрожь между ног и от страха рыдал еще сильнее.

- Ага, звякнем после, пока.

Том, неслышно ступая по ковру, заходит в ванну и смотрит на меня со странной смесью жалости и обиды. Я встаю рядом, стягиваю ему резинку с дред, и, фальшиво улыбаясь, спрашиваю:

- В душ?

Он поворачивает кран холодной воды до упора.



Перед церемонией Йост выдает нам кучу ценных указаний, причем практически тех же самых, что и перед предыдущими награждениями. Мне скучно и сонно, хочется почесать голову, но я боюсь испортить укладку – Наташа так старалась. Тогда я решаю почесать щеку…

- Билл!

- А?

Том лыбиться, упустив голову.

- Слушай и принимай к сведению, - лицо у Дэвида доброе-доброе, просто удивительно, как он за столько лет ни разу не наорал на нас, и даже голоса не повысил, а ведь мы временами настоящие придурки. Я думаю, что для него постараюсь быть, как всегда, хорошим мальчиком.

Йост листает свою записную книжку.

- Так… про Томаса сказал, про Бушидо сказал…

Я морщусь. Этот тип – полный отморозок. Меня уже заебали все эти мужики, которые думают, что если я накрашен, то со мной можно вести себя как с девчонкой. Как будто они типа все такие крутые, а я только и мечтаю, чтобы они меня отымели. Впрочем, я даже понятия не имею относительно своей ориентации, я ни разу ни хотел никого, кроме Тома.

Так хочется иногда прямо перед камерами послать их на хер, но имидж группы никак не позволяет. Как и многое другое.

- … так, прыжок отрепетируем перед началом церемонии…

Черт, я думал, он шутил на счет этого. Смотрю на Тома, он тоже хмурится.

- Про, а нафиг прыгать-то?

Йост нежно улыбается и начинает долго втирать про классную фишку, репортеров, малолетних фанаток, заканчивая объяснениями о больших-больших бабках.

Мы дружно соглашаемся, бабки – это неоспоримый аргумент.

Йост смотрит на часы.

- Так, через часок еще Андреас подъедет…

- Что? – зачем он-то?

- Ну, ты же столько благодарностей написал ему в буклете, что фанаткам просто не терпится посмотреть на него, - он складывает губы трубочкой и чешет двухдневную щетину, - а что не так-то? Покажем, что Билл Каулиц тоже может дружить, не все же с братом бегать.

Я чувствую, что щеки краснеют, и делаю вид, что мне срочно надо перешнуровать кроссовки.

На самом деле, я не строчки не написал в тот буклет, но Дэвид сказал, что нужно высказывать благодарности друзьям. Вот я и вспомнил… одного.

Когда мы виделись последний раз, Энди пытался зажать меня в гараже, и я кое-как выкрутился. До этого все ходил за мной, ходил, то домашку предлагал вместе сделать, то на речку сходить. А мы с Томом уже тогда…



Мы с братом стоим за сценой, когда Дэвид подводит к нам Андреаса. Я замечаю, что Том чуть сигарету изо рта не роняет, когда их видит. У Энди какой-то странный прикид, ремень как у меня и накрашенные глаза, которыми он жадно на меня пялится, а потом придушенно шепчет «привет» и обнимает. Я не знаю куда руки деть, приходится положить ему на спину.

Йост стоит, усмехается, хитрый, бля, до чего, и хрен поймешь, во что он опять играет. Зато Том мрачно посасывает свою сигарету.

- Сейчас фильтр курить начнешь, - бросаю я ему.

И тут Андреас как будто замечает Тома, протягивает ему руку и его «привет» совсем другое, уже спокойное. Брат пожимает ему руку.

Тупо молчим.

- Вау! - внезапно Энди садится передо мной на корточки и начинает рассматривать мой пояс на джинсах, задевая ногтями звездочки, другой рукой придерживая меня за бедро.

У меня брови сами вверх ползут, поднимаю взгляд на брата, у него та же фигня, только он еще голову выворачивает, чтоб лучше видеть, что мой «друг» делает на уровне моей ширинки. Блядь, Дэвид, я тебя придушу за этот цирк потом.

- Эээнди, перестань… - я пытаюсь убрать его руку со своего бедра, но он только сжимает мою ладонь и смотрит вверх, прикусив губу.

Я делаю шаг назад, и ему приходится встать.

- Волнуетесь? – спрашивает, как ни в чем не бывало.

- Ага, надо бы нервы успокоить,- Том выкидывает окурок, - пойдем в гримерку, посидим?

- Отличная идея! – я срываюсь с места, но Андреас удерживает меня за руку.

- Билл, не проводишь до сортира?

Я сжимаю губы, но быстро отвечаю.

- Конечно, - и бросаю взгляд на Тома, - мы скоро.

Он кивает, уходя вслед за Про.



В туалете как назло никого.

И Андреас сразу вжимает меня задницей в край раковины, прижавшись всем телом.

- Да что у тебя за проблема! – я уже не выдерживаю, пытаясь его отпихнуть, но он засовывает руки мне под куртку и крепко прижимает меня к себе.

- Билли, я…

Я все еще сжимаю его плечи в попытке отпихнуть, пока он утыкается мне носом чуть выше уха и тихо дышит. Что, запах лака не напрягает? Я думаю о том, что он, блин, сейчас мне всю укладку испортит.

- Отвали, слышишь! – я спускаю руки ему на пояс, может так получится отпихнуть его, а он выгибается, резко выдыхает мне в волосы и раздвигает ноги так, что мое колено оказывается у него между ног.

И тут до меня доходит.

Он не хочет меня трахнуть.

Он хочет, чтобы я его трахнул.

Чтобы вставил.
Вон как спину гнет, больно, наверно, я сам так делаю, когда с Томом. Я обычно так сильно хочу, что ни на что внимания не обращаю, ни на то, что больно, ни на то, что опасно. Хочу и все.

И Энди хочет.

Меня это так шокирует, что я даже замираю.
Я никого не разу… я бы наверно и не смог…
И я стою, думаю о том, смог бы я его трахнуть или нет. Мне теперь интересно и любопытно, и от этого стыдно.

Но хорошо, когда кто-то решает за тебя, потому что дверь туалета открывается, и Том выдает:

- Пацаны, я тоже решил пойти поссать!

Я толкаю растерявшегося Андреаса от себя, и он врезается спиной в стену рядом с Томом, испуганно смотрит то на него, то на меня.

Том зло хмыкает, подходит к писсуару и, правда, начинает отливать. Я даже пошевелиться не могу, и слова все куда-то пропали. А брат, закончив, моет руки, отодвинув мою задницу от раковины, и выходит, аккуратно закрыв за собой дверь.



Он не разговаривает со мной всю церемонию.

Мне так тоскливо, смотрю на него – и больно, смотрю на Энди – и противно. Ну, на хрен он мне здесь!? Как я вообще мог думать о том, смогу я его трахнуть или нет? Не думал бы, а сразу отпихнул, Том бы вообще ничего не заметил.
Черт.

Прямо за мной сидят Саки и Дэвид.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Йоста. Такой же он радостный после того, как им не дали награды как лучшим продюсерам? Дэвид чуть наклоняет голову, смотря на меня, и растягивает губы в улыбке.

- Что такое, Билл?

- Ничего, - бурчу я.

- Тогда улыбайся.

Отворачиваюсь.

Меня совершенно не интересует, что происходит на сцене. Меня интересует сидящий рядом Том, но зато его явно не интересую я.
Он специально, боже, он как все…
Я в панике протягиваю к нему руку и слышу рев зала, слышу «…Tokio Hotel!», крики и визг. Подскакиваю вместе со всеми.

Улыбаюсь, прыгаю.

Поворачиваюсь, чтобы обнять Тома. Так положено, он же не оттолкнет меня?

Но он с радостным смехом обнимает Дэвида, а потом еще кого-то, и еще. Тогда я тоже без разбору начинаю прыгать на всех подряд.
Пошел ты в жопу, Том.

На сцене я почти успокаиваюсь, только слова первые несколько секунд никакие в голову не приходят, и я стою, вслушиваясь в крики зала, сжимая награду так, что острые края впиваются в руку.

После after-party я прошу Йоста отвезти меня в отель, я не хочу в клуб, я хочу к себе в номер. Дэйв, как всегда, не спрашивает и не отказывает мне.

Включаю кондиционер, надоело сидеть в духоте, и иду в душ.

Из номера сверху опять орут, слов почти не разобрать, что-то про телек, кажется, да и сам телевизор включен так громко, что слышно слова диктора о наводнение в какой-то азиатской стране. Надо будет сходить к ним и наехать, уроды какие-то.

После душа даже халат не набрасываю, воздух в номере прохладный, кожа быстро покрывается мурашками. Смотрю на себя в зеркало, думаю о том, что я отвратительно худой и беру телефонную трубку.

- Привет, мам…

Тут же начинаю жалеть, что позвонил.
Вроде разговариваем ни о чем.
А хочется чего-то… пожаловаться, поплакаться. Хочется, и правда, странных вещей, а получается сплошная недосказанность, неудовлетворенность разговором ни о чем.
Разочарование и одиночество.
Я кладу трубку.
Заснуть не получается.

Под одеялом жарко, без одеяла холодно, я весь в испарине, голова тяжелая, но уснуть все равно не могу.

Темно.

Наверху, кажется, уронили шкаф.

Я вылезаю из-под одеяла и натягиваю спортивные штаны. Козлы, я им сейчас устрою, сколько можно-то?

Поднимаюсь на этаж выше. От слабости кружится голова, иду, придерживаясь за стену.
Стучу в дверь. Тихо. Стучу еще. Пластырь на порезе сдвинулся. Жаль, Йост так хорошо мне его заклеил после того, как я об эту гребанную награду порезался. Разрез глубокий, но крови уже нет, зажимаю его пальцем и снова стучу. Как будто комод к двери двигают, и кричат.

- Уходи! Уходи, слышишь?!

Это мне что ли?

Оглядываю коридор. Никого. И кажется, у них тут лампочек недобор.

- Хватит орать, вы задолбали! – я тоже могу громко.

- Уходи!

Блядь. Пидарасы. Припечатываю напоследок с размаху ладонь, матерясь сквозь зубы, и ползу вдоль стены обратно.

И кровь опять идет.

Том, ну где ты…



Трубку администратор берет сразу же. И я сразу же начинаю жаловаться.

- Доброй ночи, это Билл Каулиц из 383 номера. В номере прямо надо мной все время орут и очень громко включают телевизор. Можете вы меня избавить от этого?

- Минуточку, я посмотрю.

Жду. Слышно, как он кликает мышкой.

- Извините, но в 483 никто не живет, уже больше недели, - голос одновременно извиняющийся и надменный.

- Что? Но они же… орут…

- Герр Каулиц, в аптечке на кухне есть снотворное, лягте спать, уверяю вас, утром все будет нор…

Я вешаю трубку, не дожидаясь окончания его фразы.

Ага, «герр Каулиц, психушка по другому номеру, я вам сейчас подскажу».
Почему я опять один?
Заползаю под одеяло, сворачиваясь калачиком, и мгновенно вырубаюсь.



Вокруг, кажется, ноябрь.

Воздух прозрачно-холодный, тонкая наледь на лужах и грязи вокруг качелей, на которых я медленно раскачиваюсь. Довольно рано еще, но осенние сумерки уже собираются вокруг нас с Томом. Он, замотанный в шарф, стоит прямо перед качелями, раскачивает меня. Каждый раз, когда я подлетаю к нему, он удерживает их и аккуратно целует меня в губы, снова отпуская назад. И я скольжу обратно, облизывая ставшие теплыми губы, а потом снова к нему, с замираем в животе жду, когда он снова удержит меня. А Том каждый раз целует чуть дольше, уже не только прикасаясь к моему рту, но и прикусывает нижнюю губу, потом скользит языком внутрь.

Я лечу, откинув голову назад.

И снова к нему.

Теперь он обхватывает меня за бедра, становясь между ними.
Поцелуй получается долгий и глубокий.
У меня уже низ живота ноет от долгого раскачивания и от него.
Том сильно отталкивает меня назад, внутри все замирает.
Когда я возвращаюсь, то обхватываю его руками и ногами.
Мы долго целуемся взасос, вокруг почти темно.

С ним очень тепло, я дергаю его за шарф, и он снимает меня с качелей, так и держа на весу.

- Я хочу продолжить, пошли домой…

Том целует меня в скулу, потом в уголок глаза.

- Там же мама.

Что? Я же звезда, у меня что, нет своего дома, где бы я мог заняться сексом со своим братом?

- Томми, ну придумай что-нибудь, я очень хочу…



Между ног разливается тепло, кажется, я вскрикиваю и просыпаюсь.

Дыхание срывается, вглядываюсь в темноту, не сразу различая Тома. Он сидит на кровати рядом со мной, сжимает меня между ног.

- Ты кончил во сне, - он говорит шепотом.

На нем надета только футболка, и дреды связаны в хвост, наверно, он спал у себя, а потом пришел ко мне.

Наверно, простил.

Я стягиваю с себя одеяло и немного съезжаю по кровати вперед, раздвигая ноги.

- Том… между мной и Энди ничего не было, он просто прилип ко мне, а я…

- Да знаю. Он в клубе, кстати, склеил какого-то парня, и они уехали на его тачке. Они были такие пьяные, что просто повисли друг на друге.

Он хихикает, и садится ко мне еще ближе.

Я смотрю за его рукой, прикрыв ресницы.

Том проводит рукой мне по животу, члену, а потом вниз, размазывая мою сперму между ягодиц.

- Том… - мы очень редко трахаемся по-настоящему, обычно или отсасываем друг другу, или дрочим, тогда это выглядит не настолько серьезным. А сейчас он гладит мокрыми пальцами вокруг моей дырки, а потом проталкивает один внутрь.

- Блядь! – последний раз это было несколько месяцев назад, и сейчас больно, как в первый раз.

Я приподнимаю задницу, чтобы было удобнее.

Том наклоняется и целует меня в пупок.
Получается довольно невинно, если не обращать внимания на уже два пальца, которыми он старательно меня растягивает.

- Том, - снова зову я его.

Он поднимает голову, смотрит на меня так серьезно.

- Сегодня по нормальному, Билл. Сегодня, как все нормальные люди, - я смотрю на него во все глаза, - сегодня я буду нормально трахать тебя до тех пор, пока ты нормально не кончишь от того, как я тебе забиваю, а не оттого, что ты отдрочил сам себе.

Я дрожу от его слов, от его пальцев, которые уже так глубоко и быстро.

Убираю подушку из-под головы, кладу себе под задницу, а Том, подползая, осторожно ложиться на меня.

Я задираю ноги выше, скрещивая за его спиной, и мы целуемся, то жадно, глубоко, то едва касаясь губами. Он внимательно смотрит мне в глаза, опуская руку вниз, и начинает проталкивать в меня член.
Больно.
Я тихонечко скулю, уткнувшись ему в плечо.

- Билли, сейчас… подожди, скоро будет хорошо…

Том гладит меня по бедрам, а потом сжимает задницу, раздвигая сильнее, и заезжает до конца.

Он лижет мне шею и ухо, пока я пытаюсь расслабиться, начинает медленно двигаться вперед и назад, так хорошо. Я думаю, мы должны чаще заниматься сексом, мы так подходим друг другу, от удовольствия просто крышу сносит. Ему приходится держать меня, я так выгибаюсь, что ему трудно двигаться. Меня трясет уже.

Мой член зажат между нашими мокрыми от спермы животами, так скользко и гладко, я не выдержу долго, но я не хочу кончать слишком быстро.

- Том, подожди, я сейчас…

- Это хорошо, - он улыбается, глядя на меня сверху вниз.

- Слишком быстро, - я слегка отталкиваю его.

Он выходит со стоном, прикусив мое плечо.

- Хочешь долго, что ли?

Том усмехается, снова заталкивая в меня два пальца.
Это слишком мало, чтобы кончить, но внутри все такое чувствительное и раздраженное, что я начинаю сходить с ума, ох, лучше бы мы не останавливались.

- Хорошо?- Том гладит меня внутри, поворачивая пальцы, медленно вытягивает их и резко вводит обратно. У меня срывается дыхание и ноет член. Том облизывает губы, начинает глубоко целовать, хотя знает, что я с трудом дышу. Пытаюсь увернуться, но он сжимает мой подбородок.

- Измучил себя? – я киваю, прижимаясь задницей к его паху, - мокрый… сейчас с ума сойдешь…

Он гладит меня по бедру, наклоняясь вперед, и резко входит, делая сразу несколько глубоких толчков.

Я скулю, сейчас умру, боже…

- Томми.. давай, сильнее…

Он привстает, прижимая за предплечья меня к кровати, и начинает сильно, быстро. Крики сами вырываются, не могу себя контролировать, почти плачу, сжимая бедра.

- Будь со мной, - я слышу его шепот прямо на ухо, оргазм накатывает волнами, так бесподобно, как будто конец мира, и только его слова.

- Будь со мной всегда, я так тебя люблю, - его шепот тоже срывается, когда я сжимаю его внутри.

Мы не хотим разъединяться.

Мы в своем естественном состоянии – одно целое.

В номере этажом выше очень тихо.



Через несколько дней начинается наш тур.

Мы все заняты приготовлениями, мне даже некогда грустить.

После того раза, когда до меня, наконец, дошло, что бесполезно сопротивляться притяжению между мной и Томом, у нас как будто медовый месяц начался.

Мы, смеясь, залетаем в номер, он прижимает меня к двери, гладит по щекам и шепчет:

- Мой брат самый красивый, - целует, я смеюсь, отвечая на поцелуй.

- А мой брат самый крутой, - мы заливаемся смехом, и кружим по комнате, обнимаясь как ненормальные.

В дверь стучат, и недовольный голос Густава произносит:

- Каулицы! Кончайте ржать, уже пора идти инструменты складывать!

Мы хихикаем.

- Я певец, мой рабочий инструмент – микрофон, - я трусь носом о гладкую томову щеку.

- Сказал бы я, что твой рабочий инструмент.

Я кусаю его за губу, но я все равно доволен.



Мама всегда приезжает перед началом тура. Мы встречаем ее с утра, солнце только восходит, придавая ее каштановым волосам золотистый оттенок.

Я любуюсь ей.

Мы такие же красивые как она.

Мама забирает чемодан из машины, поворачивается, и, наконец, видит нас с Томом.

- Дети!

Мы наперегонки подлетаем к ней.
Я чуть позже Тома, потому, что у меня предательски болит задница.
Обнимаем ее с обоих боков, крепко прижимаясь.
Как же мы скучали.
Мы одинаково смеемся, и наши сердца одинаково стучат, она слышит, улыбаясь.
Мы тоже улыбаемся и за ее головой целуемся в губы.