Название:Я не хочу не скем кроме тебя.
Пейринг:Том/Билл
Статус:закончен

[600x570]


Bill’s POV

Помпезный Берлин. Люблю этот город ранней весной, когда он пробуждается и, расцветая, предстает перед простыми обывателями во всем своем великолепии. Когда он, суетный и вечно кипящий жизнью, перевоплощается на глазах в романтичный и уютный. Второй Париж. Но в отличие от него гораздо более родной. Люблю Берлин, когда мы блуждаем по нему вдвоем. Люблю гулять с тобой по тенистому бульвару Унтер-ден-Линден, переплетая наши пальцы и увлеченно размышляя вслух обо всем на свете или же просто молча переговариваясь одними глазами. Люблю сидеть в одном из многочисленных кафе и насмешливо фыркать, глядя, как ты нехотя ковыряешься ложкой в креманке с мороженым, которое я заказал для нас обоих. Ты не в восторге от этого ледяного лакомства, но тебе нравится делать все вместе, вдвоем. Как и мне. Ведь ты настолько же МОЙ ТОММИ, насколько и я всецело принадлежу тебе.

Люблю Берлин. Но не люблю его без тебя. Скучаю, Томми! Ты слышишь там у себя в Гамбурге, как сильно я скучаю?!! Ты также улыбаешься сейчас, смотря через стекло на полуденное солнце? Ты тоже думаешь о своем близнеце, его губах, ладонях, о нежной коже и теплоте глубоких карих глаз?

Затягиваюсь и наблюдаю в окно студии за шумным Берлином, до смерти уставший после трехчасового позирования зануде-фотографу. Слава богу, что все уже позади. Щурюсь от солнечных лучей, бьющих мне прямо в глаза и заставляющих их слезиться. И тут же предвкущающе-счастливо улыбаюсь, когда вспоминаю, что уже завтра вечером я засну в твоих руках в нашем одном на двоих номере в отеле Гамбурга.

Вздрагиваю, выныривая из собственных мыслей, когда мобильник в кармане вдруг начинает настойчиво вибрировать. Так хочется, чтобы это был ты. Но это всего лишь Йост. Чертов Дэвид, он никогда не звонит, чтобы сообщить что-то приятное.

- Да, Дэйв? Ну, что еще от меня требуется? – капризно протягиваю я в трубку, одновременно глубоко затягиваясь.

- Я тоже рад тебя слышать, Билл. Ты помнишь Эндрю Фишмана? Мы с ним встречались в Америке, он еще занимается вашей раскруткой в Штатах…

- Такой сорокалетний пузатый мужлан?

- Ну, да, что-то вроде того. Он как раз сейчас в командировке в Берлине. С Хоффманом он уже пообщался, теперь ему надо уладить пару вопросов лично с тобой. Я договорился с ним, что ты приедешь в его офис сегодня вечером.

- Дэйв, ну вообще-то у меня еще интервью и промоушен-акция…

- Билл, это не в моих интересах, это в НАШИХ интересах. Завоевание Америки никто не отменял. Мы все знаем, как тебе нелегко, но надо немного поднапрячься… Тебе, кстати, Том привет передавал. Сказал, что в восторге от тех фото, что ты прислал ему по мылу, - от последних слов губы непроизвольно растягиваются в глупой улыбке, потому что на фото был я.

- Ему тоже привет передавай… Хорошо, Дэвид, черт с тобой, я съезжу к этому Фишману.

- Отлично! Я сообщу водителю, куда нужно ехать. Сегодня в семь, Билл. К этому времени ты как раз освободишься.

- Ок, Дэвид, все, мне нужно уже бежать, – раздраженно нажимаю на «отбой».

Вот черт, еще какие-то «вопросы» надо улаживать с этим Фишманом… А я так надеялся поваляться в кровати и полвечера проболтать с тобой по телефону.

***

- Привет, Билл! – немолодой, грузноватый мужчина в деловом костюме радостно приветствует меня, как только я пересекаю порог его кабинета. – Рад тебя видеть! – он пожимает мне руку как-то совсем не по-мужски. Так пожимают руки детей. Аккуратно и даже чуть нежно.

- Привет. Я тоже рад встрече! – нагло вру, лучезарно улыбаясь в тридцать два зуба. Не люблю я этого Фишмана. Мы виделись с ним всего-то пару раз, и оба раза тот в открытую меня клеил.

- Присаживайся, – указывает на диван, стоящий напротив кофейного столика, уставленного бутылками с алкоголем и легкими закусками. Послушно сажусь: я порядком устал за этот бесконечно долгий насыщенный день. – Как насчет бокала Мартини? – опускается рядом со мной и тянется рукой к бутылке.

- Почему бы и нет… Только я ненадолго, Мистер Фишман. Я устал и хотел бы поскорее вернуться в отель… Так что давайте сразу к делу, - продолжаю обворожительно улыбаться, деловито кладя ногу на ногу и накрывая колени сцепленными ладонями.

- Да, ладно, не верю, что ты так уж сильно устал. Ты безупречно выглядишь, впрочем, как всегда, - он льстит, но не могу сказать, что эта лесть мне не приятна. – И вообще, давай лучше на «ты», мы же не на церемонии, в самом деле, - напрягаюсь и чуть отстраняюсь, когда его рука ложиться поверх двух моих. Не нравится мне это.

Он быстро наполняет бокалы, и вот уже капли горько-сладкой жидкости медленно льются мне в горло, согревая его. Люблю Мартини, особенно с грейпфрутовым соком. Вот как сейчас.

- Хорошо, Эндрю. Так в чем все-таки дело? Зачем ты хотел меня видеть?

- Да, Билли, ты определенно не из тех, кто любит терять время даром. Впрочем, я и сам такой… В этом мы схожи, - заинтересованно смотрит мне прямо в лицо. – Только давай сначала выпьем за тебя, нашу главную звезду и певца от бога!

Смущаюсь и чувствую, что краснею до кончиков ушей, но все же чокаюсь с ним. Это уже слишком явная лесть. Но что кривить душой… я люблю комплименты. Но только искренние, такие, какие делаешь мне ты, Том.

Допиваю содержимое бокала и закусываю фруктовым канапе со стола. Алкоголь медленно расползается по крови, от чего становится все теплее и уютнее.

- Так все же… - настаиваю я, откидываясь на спинку дивана и придирчиво изучая недавно наращенные ногти.

- Билл, вопрос, который я хотел с тобой обсудить, достаточно серьезен. В свете вашей предстоящей раскрутки в Британии и Штатах необходимо уладить один важный момент… Я знаю, как вы не хотите петь на английском, как хотите оставаться теми, кто вы есть…

- Так ты это хотел со мной обсудить?! Нет, Эндрю, об этом не может быть даже и речи! Ни я, ни парни не хотим петь только на чужом языке.

- Не горячись и послушай меня, - голос не настойчивый, скорее заинтересованно-теплый. Подливает мне еще Мартини, и мы снова чокаемся уже без тоста. Куда уж еще… Мне сейчас и так вполне хорошо, ведь мне нужно совсем немного, чтобы голова пошла кругом.

Вдруг он разворачивает меня к себе за плечо и смотрит прямо в глаза. Поеживаюсь под его давящим взглядом.

– Посмотри на меня, я «собаку съел» на раскрутке. С вашим немецким вы так и будете всю жизнь колесить по задворкам Европы, - пальцы глубоко впиваются в кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Он флиртует, но грань при этом не переходит. Значит, и я буду делать вид, что все в порядке.

- Вам нужно развиваться дальше. Англоязычный шоу-бизнес – это уже совсем другой рынок. Покорите его, и весь мир у ваших ног. У ТВОИХ ног, Билл! А с твоим талантом и харизмой нечего чахнуть в Европе. Не те масштабы! Подумай, чего только вы сможете добиться, если окончательно перейдете на английский... Это колоссальное количество новых фанов, даже в тех же европейских странах, ведь на английском вас поймут везде и всегда. Вы станете «ближе» к тем, для кого вы поете, - захлебывается в красноречии и снова наполняет наши бокалы. И почему-то его доводы кажутся мне все убедительнее и убедительнее...

- Все, Эндрю, спасибо, но я думаю, что мне уже хватит, - отказываюсь от предложенного бокала. - А насчет твоих слов… Тут я неуверен.

- Да ладно тебе… Позволь себе немного расслабиться, - снова жестом предлагает мне выпить. - В конце концов, у тебя же был тяжелый день, я знаю. У меня тоже не из легких, так что мы оба это заслужили.

Алкоголь вновь обжигает горло. Становится как-то душно и неудобно, и я непроизвольно раскидываюсь на диване, разводя ноги в стороны. Ощущаю кожей скользящий по телу взгляд и дерзко поднимаю на Эндри глаза, облизывая губы.

- А возвращаясь к проблеме… - он сглатывает и отворачивается в сторону. - Подумай получше. Я дело говорю. Это реальнная возможность всемирного признания, возможность стать ЛЕГЕНДОЙ… В конце концов, это ДЕНЬГИ, Билл! Колоссальные деньги. Подумай о себе, о брате подумай! Нельзя упускать такой шанс! Только не сейчас, когда все двери для вас открыты… Ты очень талантлив и красив. А это убийственный коктейль, который заставит весь мир лежать у тебя в ногах. Не хватает лишь одного: НУЖНО ПЕТЬ НА ПОНЯТНОМ ДЛЯ ВСЕХ ЯЗЫКЕ, - он, наконец-то, заканчивает свой длинный проникновенный монолог, не отводя от меня своих хитрых глаз, словно пытаясь понять, возымели ли его слова на меня должное действие…

Он так убедительно все говорит. И мне так тепло внутри, хорошо, хоть и перед глазами немного плывет. Почему-то сейчас мне кажется, что он прав... И мы сможем добиться гораздо большего, если запоем на английском… Ведь тогда о моем Томе, обо мне и парнях узнают еще миллионы людей по всему миру. Это действительно наш шанс оставить свой след.

- Ну же, Билл, соглашайся! – ласково треплет меня по щеке, и я сам не зная, почему, даже не сопротивляюсь этому.

- Хорошо, Эндрю. Ты умеешь убеждать, – кокетливо улыбаюсь ему, отставляя свой бокал. – Если это все, то я, пожалуй, пойду… - кое-как поднимаюсь на ноги, надеясь, наконец, побыстрее добраться до отеля и уснуть. В том состоянии, в котором я пребываю сейчас, – это единственное разумное времяпровождение - Прощай! – бросаю я уже из-за спины.

- Подожди секунду! Давай-ка запечатлеем на память этот исторический момент нашего соглашения, – насмешливо окликает меня уже у двери. - Тони, зайди-ка ко мне с фотоаппаратом! – мгновенно отдает он приказ по телефону. И спустя всего несколько секунд в кабинет влетает худощавый смуглый юноша с большой профессиональной камерой в руках.

- Иди-ка сюда, Билл! – вальяжно подхожу к нему, пьяно улыбаясь, и тут же он притягивает меня к себе вплотную. СЛИШКОМ близко, настолько, что я задеваю его своим бедром и дышу навязчивым ароматом парфюма, перемешанным с приторно-сладковатым запахом сигар. Искущающе улыбаюсь в камеру, как вдруг его рука ложиться мне на бедро и сжимает его. Вздрагиваю и словно в миг трезвею и от этой фривольности, и от фотовспышки, неожиданно резанувшей по глазам.

- Все, Билл. Я рад, что мы обо всем договорились! Я никогда не сомневался в том, что ты не только красивый, но и очень умный парень, – говорит он, выпуская меня столь же решительно, как и только что лапал.

Мило прощаюсь и выхожу на улицу. И лишь садясь в машину, глотнув несколько порций отрезвляющего холодного воздуха, я понимаю, ЧТО только что сделал. И чего это я вдруг дал сбой… Ведь я знаю, как ты, Томми, и парни относитесь к этой затее. Да мы все готовы были просто порвать Йоста, когда он в первый раз предложил нам записать песни на английском. Ты возмущался едва ли не больше всех, говоря о том, что мы должны сохранять свою индивидуальность и не копировать все эти бесчисленные раскрученные группы, должны петь на РОДНОМ языке. И черт, я же был с тобой согласен. Мне определенно не стоит пить, раз в таком состоянии меня настолько легко переубедить. Но я надеюсь, ты поймешь меня, Том. Завтра вечером я увижу тебя, ласково поцелую в губы и прошепчу в них, что я согласился на это ради нас. Ради тебя. И нашего общего блага. Ты ведь поймешь?

Я так скучаю, Томми. Разноцветный ночной Берлин слишком большой и шумный для меня одного.

TOM’s POV

Скучаю. До твоего приезда остается всего час, а я скучаю так невозможно и пронзительно, что солнце, аккуратно и сухо дотрагивающееся до меня сквозь стекло, совсем меня не греет. Мне зябко, я обхватываю себя холодными руками, не переставая думать о тебе и о том, что сегодня ты, наконец-то, заснешь в моих объятьях, в моей постели в этом самом номере. Уставший и счастливый после секса, расслабленный и теплый. А я буду перебирать пальцами твои мягкие волосы, закрыв глаза и не думая ни о чем. Просто чувствуя тебя рядом.

А за окном – весенний Гамбург, звонкий, яркий, кричащий и милый. Полчаса назад закончился дождь, а сейчас из-за туч выглянуло солнце, и мокрый асфальт блестит так, что я прищуриваю глаза. Мы с тобой любим этот большой и красивый город. Он заглядывает нам в глаза ночными светящимися вывесками, он встречает нас суетой и строгостью аэропортов и взлетных полос, шумными улицами и тишиной просторных комнат в отелях… Он ждет и любит нас верно и преданно, а сейчас именно так жду и люблю тебя я.

Я неохотно отлепляюсь от стекла, и, уже категорически не зная, чем же занять время до твоего прихода, решаю зайти к Йосту, чтобы узнать наши планы на сегодня. Выхожу из своей комнаты и поднимаюсь вверх на лифте, разглядывая себя в большое зеркало. Ухмыляюсь, представляя себе, как мы уже совсем скоро будем целоваться в этом лифте. Представляю себе ощущение твоей кожи под моими пальцами, от чего их кончики начинает предвкущающе покалывать. Представляю, как ты, истосковавшийся по моим губам, будешь исступленно прижиматься к ним своими, а вокруг будет свет, эта помпезная позолота и зеркала. И мы в зеркалах… Еще одна пара-тройка самозабвенно целующихся близнецов. Улыбаюсь своим мыслям.

Дохожу до номера Про, стучусь и заглядываю внутрь, так и не дождавшись ответа.

- Дэйв?.. Ты где? – захожу в комнату и озираюсь. В ванной шумит вода. А, старик, похоже, вышел… Ну ладно, подождем. Опускаюсь в кресло, и тут мой взгляд падает на экран ноутбука, лежащего на кровати. Замечаю там твою фотографию… Ты вполоборота смотришь в объектив, а на твоем бедре лежит рука какого-то немолодого, скользко ухмыляющегося мужика. Бл*дь, опять… Я прикрываю глаза и морщусь от ощущения, как будто до меня дотронулись холодной, противной и жесткой рукой. Опять этот нелепый и гнусный фотомонтаж. Это происходит снова и снова – кто-нибудь обязательно да не преминет вывалять тебя в грязи. Я более-менее привык, и изо всех сил стараюсь теперь не обращать внимания на такие вещи. Когда я увидел что-то подобное в первый раз, я ошеломленно рассматривал фотографию несколько минут. Я даже на какой-то миг поверил, что это правда. Но вскоре ты, встревоженный, осторожно подошел ко мне. И я почувствовал твое дыхание на моей шее, и, оглянувшись, успел заметить испуг в карих глазах. И мне стало стыдно, что я мог усомниться в тебе. Больше я себе этого никогда не позволял. Я только сжимался весь, когда опять видел эту грязь, вот как сейчас. Как будто тебе подставили подножку, а я не успел тебя подхватить. Но я, стиснув зубы, стараюсь не замечать подобных вещей, предпочитая относить их к издержкам популярности. От этого никуда не деться. Нахмурившись, я разглядываю лицо мужика, кажущееся мне смутно знакомым. Как будто я видел его вживую, как будто видел этот цепкий, хитрый и липкий взгляд… Где же, где?.. В Америке?.. Точно. Именно там. Фишман – так его зовут. Один из шишек в Universal. Он строил глазки тебе и обещал приехать к нам в Германию. Ты жался ко мне, смущенно оглядываясь на него, а я посматривал в его сторону жестко и угрожающе, не забывая подбадривать тебя улыбкой, теплым взглядом или случайным прикосновением. И вот они опять решили поиздеваться… Откуда, интересно, у них такая твоя фотография? С последней тусовки в Берлине? А монтаж, надо отметить, действительно получился качественный. Практически и незаметно, что фото - подделка.

Ладно, на хрен Йоста, не буду его ждать. Только настроение себе испортил перед твоим приездом. Встаю и выхожу из комнаты, неслышно прикрывая за собой дверь. И возвращаюсь к себе. Оставшееся время я уже в который раз пересматриваю те откровенные фотографии, что ты прислал мне вчера, поглядывая на часы в уголке экрана и периодически замирая от разливающейся внутри нежности, когда ловлю на фото тот самый твой взгляд, таинственный, искушающий и пронзительный, которым ты смотришь только на меня. Камера – камерой, но даже во время съемки ты думаешь обо мне, я же вижу. Я выбираю особенно понравившуюся мне фотографию, и устанавливаю ее на рабочий стол ноута. Откидываюсь назад в кресле и рассматриваю тебя, думая о том, как вот уже совсем скоро ты зайдешь ко мне в комнату, и у меня в который раз возникнет ощущение, что с тобой я – цельный. Без тебя мне все время кажется, что у меня внутри как будто пусто… Указательным пальцем поглаживаю колесико мышки, чтоб заняться уж хоть чем-нибудь в оставшееся до твоего прихода время. И тут я улыбаюсь, потому что слышу торопливые шаги в коридоре. Ты приехал. Наконец-то ты приехал. Я разворачиваюсь в кресле к двери, и она распахивается. Ты возникаешь на пороге, взъерошенный и запыхавшийся. Торопился. Спешил поскорее меня увидеть… Я встаю, а ты виснешь на мне, изо всех сил прижимаясь худеньким телом, гладишь подушечками пальцев по шее и что-то жарко шепчешь на ухо. Что-то о том, как сильно ты скучал и что Берлин слишком большой и шумный для тебя одного. И мы стоим вот так около минуты, ежесекундно наслаждаясь друг другом. Одной рукой поглаживаю тебя по острым лопаткам, а другой обнимаю за тонкую талию крепко и нежно. Вдыхаю твой запах. А потом чуть-чуть отстраняюсь, а нахожу твои губы своими. Провожу по ним кончиком языка, почти неощутимо и ласково. Дразню тебя. Ты судорожно вздыхаешь, закрываешь глаза и, прижимаясь еще ближе, начинаешь целовать меня жадно, сильно, влажно и глубоко. Тону в поцелуе. Схожу с ума, сжимая в руках любимое хрупкое тело. Насытившись, мы расцепляемся, и я с довольной ухмылкой отмечаю, как горят твои глаза, и как неровно и прерывисто мы дышим. Как мы хотим друг друга… Ты смущенно улыбаешься, отводя взгляд, и отворачиваешься. Вдруг замечаешь картинку на экране ноутбука и краснеешь. Любуюсь тобой и твоей реакцией. Чертенок, а чего же ты хотел, когда присылал мне такие фото?..

- Том, нас там Дэйв ждет, поговорить хочет. Он меня еле отпустил с тобой поздороваться, так что пойдем, наверное.

- Ааа… Ну раз так, то пойдем, - в очередной раз радуюсь за себя и свои широкие штаны, так удачно скрывающие то, что сейчас не должен видеть никто, кроме тебя. - Ты расскажи, как доехал-то?

Я легонько трогаю тебя за попу, когда мы выходим, чуть сжимая пальцы и успевая почувствовать твое тепло сквозь плотную ткань джинсов. Опираюсь в лифте на заднюю стенку, положив руки на поручни вдоль зеркал и насмешливо смотря на тебя. Ты прислоняешься к боковому зеркалу, наклоняешь голову, приподнимая бровь, и смотришь на меня вопросительно, невинно и в то же время невозможно искушающее, как будто решив проверить, сколько я смогу простоять вот так, из последних сил сдерживаясь, чтобы не прикоснуться к тебе. Я улыбаюсь, потому что сдаюсь и тяну тебя за край твоей легкой кожаной куртки, привлекая к себе, чтобы впиться в мягкие податливые губы жестким поцелуем. А вокруг свет, позолота и зеркала, и много нас, но я уже не вижу ничего из этого, сжимая ресницы и словно попадая в водоворот, где наши тела кружит, заставляя еще сильнее, еще яростнее, еще жарче жаться друг к другу.

Когда мы заходим в номер, где сидят Йост и ребята, мне кажется, что только слепой не понимает, чем мы только что занимались. Ну и пускай. Зато мы по-настоящему счастливы.

Усевшись, я обвожу взглядом комнату и чувствую какую-то напряженность, которая будто висит в воздухе. Это Дэйв так мрачен?.. Или это ребята так озадаченно молчат, что я теряюсь? Билл, а ты почему вдруг прячешь глаза?.. Да что происходит, вашу мать?

- Ребят, я вам трек-лист для тура подготовил. Посмотрите, и пора уже будет начинать репетировать. Билл, а тебе – заняться своим английским вплотную, - и он протягивает нам по листку бумаги. Я беру его, читаю, и охреневаю с каждой строчкой все больше и больше. Здесь же почти все названия песен на английском языке…

- Дэйв, что это за лажа?.. – я вскидываю на него недоуменные глаза, - мы же договаривались, что в Европе мы поем только на немецком!

- Ну, - он, нахмурившись, пожал плечами, - теперь ситуация немного изменилась. Собственно, вы все свои песни и на английском достаточно хорошо знаете, чтобы начать исполнять их на ближайших концертах. Просто надо еще чуть-чуть поработать. Так-то в принципе, все в порядке.

- Дэйв, подожди, как же так? А Билл? Ты его спросил?.. Нам-то, в общем-то, все равно, мы так и так одно и то же играем, это ему ведь петь надо…

- Том, Том, да все нормально… - прерываешь меня ты, смущенно ерзая в кресле и опуская глаза. Я теряюсь. Ты же возмущался едва ли не больше всех, говоря о том, что мы должны сохранять свою индивидуальность и не копировать все эти бесчисленные раскрученные группы, должны петь на РОДНОМ языке. А уж тем более в Европе, где нас все давно знают как немецкоязычный коллектив.

- Дэвид, что происходит? Мы же с тобой сто раз про это говорили… Кто и почему так решил? – я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, о чем же он молчит. Он слишком очевидно зажат и натянут, чтобы я мог подумать иначе. Йост недовольно вздыхает, и начинает говорить.

- На днях в Берлин приезжал Эндрю Фишман, мы с ним в Америке встречались, вы его помните, наверное. Хоффман, Билл и Фишман решили, что для вашего дальнейшего продвижения в англоговорящие страны вы будете петь на английском и в Европе. Многие здесь услышали вас именно на этом языке, и понимают вас тоже только тогда, когда вы на нем поете. И подпевать на концертах им так тоже будет легче, - и он замолкает, обводя нас хмурым взглядом. Ребята тоже молчат – Георг кусает губу, продолжая рассматривать злосчастный трек-лист, а Густав задумчиво пялится на Йоста.

Я теряю дар речи. Твою мать, что ж они делают-то?! Отнять у нас то, с помощью чего мы разговариваем с людьми, то, как мы поем, то, что для нас значат наши песни и слова в этих песнях. Что за бред насчет фанатов?! Да даже в Израиле они пели каждое слово на нашем языке!.. Как только этот несчастный Фишман мог убедить тебя и команду наших продюсеров в такой откровенной лаже?.. Стоп. Фишман?!!..

И тут воздух в комнате для меня как будто разом заканчивается, а пустота, оставшаяся вместо него, никак не желает набираться в легкие, начиная жгуче колоться. Мысли летят в голове с немыслимой скоростью. Билл. Фишман. Фотография в компьютере Йоста. Бл*дь, а ведь ты бы никогда не согласился петь в Европе на английском! Ты бы никогда… Вашу ж мать, неужто вас с ним что-то было?!.. И то, что я принял за обыкновенный фотомонтаж – правда?!.. Значит, его рука на твоей заднице - тоже правда?! Да чем ты там занимался в своем Берлине? Я смотрю на тебя расширившимися глазами, а ты словно в подтверждении вины опускаешь свои. Ты нервно сжимаешь пальцы и вздрагиваешь, и я понимаю, что не ошибся. Ты действительно согласился. Он флиртовал с тобой?.. А ты флиртовал в ответ?!.. Он дотрагивался до тебя своими потными ладонями, а ты, наверное, пил мартини из стеклянного бокала и улыбался?.. Он и ты… Бл*дь…

Несчастный листок бумаги со списком песен для наших концертов планирует на пол. И я, кусая губы, встаю и выхожу из комнаты, аккуратно прикрывая за собой дверь.

BILL’ s POV

Ты даже не хлопнул дверью. Но я почувствовал, что внутри у тебя все перевернулось… Я встаю со стула и подхватываю с пола злосчастный трек-лист, в полнейшем отупении уставившись на закрывшуюся дверь. Я все таки не ожидал, что ты отреагируешь именно так: просто встанешь и уйдешь, даже не выслушав моих объяснений.

- Билл, он слишком импульсивен. Ему уже давно пора вырасти и научиться деловому подходу к вещам, - раздраженный голос Йоста заставляет меня выйти из нахлынувшего ступора.

- Я пойду поговорю с ним. Он просто оказался не готов к этой новости, – зачем-то сую листок в руку Дэвида и торопливым шагом направляюсь к двери.

В спешке преодолеваю расстояние до лифта за считанные секунды и вхожу в кабинку, нажимая на кнопку нижнего этажа. Еще десять минут назад мы не могли нацеловаться здесь, а теперь я тут один, и мне странно и тревожно. Наконец, добираюсь до твоего номера. Дверь открыта. Захожу и вижу тебя, стоящего на балконе. Ты часто затягиваешься, выпуская в воздух серо-голубые струйки сигаретного дыма, и смотришь куда-то вдаль.

Подхожу вплотную и опускаю ладонь тебе на плечо, принимаясь поглаживать его кончиками пальцев.

- Том, ты чего? - вздрагиваешь, но даже не поворачиваешься в мою сторону, продолжая часто-часто подносить сигарету к губам.

- Не трогай меня! – в воздухе на секунду повисает напряженная пауза. - И лучше уходи, Билл. Прошу тебя, уходи! – подергиваешь плечом, демонстрируя, как неприятно тебе мое прикосновение. Не убираю руку и все так же глажу тебя, пытаясь успокоить.

- Том, не горячись и выслушай меня…

- Отвали, я сказал!!! Я что, неясно выразился?! – грубо отрезаешь ты, заставляя меня поежиться.

Хочешь уйти с балкона, но я хватаю тебя за рукав и разворачиваю лицом к себе. Гневно смотришь на меня из-под козырька кепки, обжигая взглядом.

- Томми, боже, ну послушай же меня! - я принимаюсь быстро тараторить в надежде наконец-то все прояснить. - Я согласился на это ради нас. Этот Фишман, конечно, не самый приятный тип, но он прав: немецкий понимают далеко не все и не везде, а выступления на английском помогут нам достучаться до гораздо большего количества фанатов. Мы сможем донести до них смысл наших песен и…

- Билл, давно ли ты стал так думать? – ты резко обрываешь меня на полуслове. - Быть может, с того самого момента, как это кретин спаивал и клеил тебя в своем офисе… ЧТО он наплел тебе? Или может, он убеждал тебя совсем другими способами… Он трахал тебя, да? Ведь он тебя трахал?!! – выплевываешь едкие слова мне прямо в лицо.

- Что ты несешь?!! – моментально реагирую я, пугаясь твоих слов. - Как только ты можешь так обо мне думать?!! Ведь ты же знаешь, что ничего этого не было и быть не могло … Я люблю тебя! И все эти дни жил лишь ожиданием нашей встречи. А ты обвиняешь меня черт знает в чем… - сам не замечаю, в какой момент начинаю тихо всхлипывать.

- Какая же ты сука, Билл! Интересно, часто ли ты вот так врал мне, а я не замечал… Я сегодня собственными глазами видел фотографию, где этот жирный американский папочка лапает тебя за задницу, а ты вовсю жмешься к нему. Или ты скажешь, что это фотомонтаж?.. Мне даже дотрагиваться до тебя противно после этого, - ты просто орешь на меня, сильно сжимая кулаки. - В последний раз говорю: УБИРАЙСЯ отсюда!!! Уходи, пока я еще держу себя в руках, и не врезал тебе хорошенько!

- Нет, Том!!! Все было совсем не так … Да послушай же…!

- Заткнись уже, твою мать! Заткнись!!! Боже, сука, а я так ждал тебя, пока ты развлекался там в Берлине…. Переживал, что ты устаешь и засыпаешь один в холодной постели. Но я смотрю, ты не промах, Билли, в твоей постели было еще КАК жарко… - и я вижу, что ты собираешься сбежать, бросить меня одного.

- Тооооом! – висну на тебе, всхлипывая и пытаясь удержать. Но ты толкаешь меня в грудь так сильно, что я невольно охаю от боли и отлетаю на кровать.

- Блядь, ты тупой?! Я уже раз сто сказал, чтобы ты меня не трогал! Я не могу, мне противно!- подхватываешь толстовку с кресла и пулей вылетаешь за дверь.

В бессилии падаю на живот и стискиваю в руках подушку, захлебываясь в судорожных рыданиях.

Да что же это?! Неужели из-за этого все наше доверие может лопнуть как мыльный пузырь? Я не могу так глупо тебя потерять!!!

TOM’s POV

Бл*дь, Билл, мне противно. Как же мне противно! Я видеть тебя сейчас не могу.

Иду быстрым шагом по освещенному коридору, не замечая ничего вокруг. Словно пытаясь сбежать от себя, от нас и того, что ты с нами сделал. И даже джинсы сейчас шуршат по-особенному резко, как будто зло. Хочу выпить и не думать. Не вспоминать о том, чем ты занимался без меня в этом чертовом Берлине. Я всегда так слепо тебе верил, а сейчас ты в первый раз меня предал. Как я теперь смогу тебе доверять?..

Я вдруг совершенно отчетливо понимаю, что напьюсь сегодня просто в хлам. Чтобы все стало просто, мутно и беззаботно, чтобы в теле появилось ощущение расслабленности и воздушности, чтобы голова кружилась, и из нее вылетали колючие мысли о тебе и твоем поступке. Я сяду в темный угол в баре и из него буду наблюдать за движением, весельем, ночью и лампами под потолком, за всем на свете, только бы отвлечься.

Спускаюсь вниз, а про себя так и продолжаю разговаривать с тобой, ядовито и шипяще. И объяснять тебе, как подло и недостойно то, что ты сделал, как мне больно и невыносимо тебя сейчас видеть, как слепо и всей душой я тебе верил, как нелепо и глупо ты ошибся, поддавшись на его уговоры и некрасивый, грязный флирт.

Внизу в баре тихо, пусто и почти безлюдно. Я нахожу себе свой темный угол и заказываю порцию виски. Сегодня будет жестко, а завтра - мерзко и пусто. Ну и хрен с ним, пускай все катиться к чертям! Ведь надо же, в конце концов, достойно отметить твой поступок… Официант ставит мой заказ на стол и приветливо улыбается, словно дает понять, что мне здесь рады. Вот и славно. Вот и замечательно. Он уходит, и я стискиваю пальцами бокал, вглядываясь в опалесцирующую жидкость и стараюсь набрать в грудь побольше воздуха, чтобы ее так сильно не сдавливало…. Мне больно от этой тяжести в душе и теле. Я выпиваю полбокала залпом, задыхаясь от крепости и морщась от горького привкуса… И в горле жжется. А потом мне становится жарко и хорошо.

Снимаю с себя кепку, и кидаю ее на угол стола. Ее выбрал мне ты, сказав, что звездочка, изображенная на ней, будет напоминать мне о твоей татуировке на животе. И я последние несколько дней все время носил лишь эту кепку, чтобы, случайно увидев себя в зеркале, незаметно и нежно улыбнуться, представив перед глазами твою хрупкую фигурку. Чтобы ТЫ улыбнулся, когда увидел бы ее на мне при нашей встрече. Чтоб ты кидал на нее восторженные взгляды как на свидетельство того, что я принадлежу лишь тебе одному и этим горжусь. А ты… А что ты? А ты вернулся из Берлина, где флиртовал с сорокалетним пузатым мужланом, и прятал от меня глаза.

Сжимаю рукой бокал, наклоняя его то к себе, то от себя. Затем снова подношу его ко рту, в очередной раз лениво отхлебывая глоток виски. Пьяные мысли перекатываются в голове, нагоняя одна другую, и путаются. Но меня, наконец, накрывает волна той необходимой расслабленности, о которой я так мечтал, и становится чуть легче. Лишь только что-то колет внутри, когда перед глазами вновь возникают твои дрожащие нервно переплетенные пальцы в тот момент, когда я понял, что произошло. Я стискиваю бокал так сильно, что, кажется, что он вот-вот лопнет в моих руках, когда вспоминаю твою расслабленную и нетрезвую улыбку с фотографии и ладонь этого американского хрена на твоем бедре. Но мне уже не хочется злиться, не хочется кричать, не хочется выяснять отношения, потому что эмоции переплавились в какую-то глухую тоску, плещущуюся сейчас в бокале с виски и разъедающую меня все больше с каждым глотком.

Знаешь, а ведь я простил тебе все твои детские и не очень, глупые или случайные ошибки еще в те единственные, самые первые десять минут, когда тебя не было рядом. И даже сейчас, когда ты ударил меня исподтишка, я понимаю, что все же, пожалуй, смогу тебе верить и дальше. Ведь не доверять тебе – это как не доверять самому себе. И, поразмыслив, я теперь отчетливо понимаю, что ты не спал с этим Фишманом. Но вот твой пьяный флирт и его руку там, где к тебе дозволено прикасаться лишь мне, я не способен вот так легко простить. Мне нужно время. А сейчас я не могу и не хочу тебя видеть. Мне слишком больно.

И песни на английском… Вот это очень сложный момент. Глупо пытаться углядеть в произошедшем исключительно твою вину – мы же все знаем, что это решается не только и не столько нами, и уж тем более не тобой одним. Что Фишман просто чуть-чуть быстрее достиг цели своими не очень красивыми методами, чем если бы это делали наши продюсеры - аккуратно, с уговорами и приведением веских аргументов. Мне из-за всей этой ситуации немного тревожно… Но это ощущение уходит на задний план, становясь незначительным и неважным, когда я вспоминаю, как ты всхлипывал там, наверху, пытаясь мне все объяснить.

А тебе сейчас тоже плохо. Я знаю, насколько тебе плохо. Наверняка лежишь на кровати в моем номере, сжавшись в комок, и жалобно плачешь.

Я беспомощно откидываюсь на спинку кресла, сжимаю зубы и закрываю глаза.

BILL’s POV

Прошло уже несколько дней, а мы едва ли обмолвились парой фраз. Ты игнорируешь и избегаешь меня. Ты постоянно отводишь взгляд, когда я смотрю на тебя виновато и нежно, надеясь, что ты все поймешь… Но, видимо, ТЫ не хочешь идти мне навстречу. И я действительно тебе противен настолько же сильно, насколько противен сам себе.

Стою в гримерке и придирчиво рассматриваю свое отражение в зеркале. Глаза как всегда сильно подведены. Прическа идеальна. Черная футболка с золотистым принтом, побрякушки и узкие джинсы с красными полосами. В принципе вполне сносно, и если бы не наша ссора, ты бы наверняка сейчас незаметно подошел ко мне и прошептал на ухо, насколько я хорош. Но ты сидишь в кресле и увлеченно болтаешь о чем-то с Георгом, стараясь выглядеть довольным и беззаботным.

Сегодня мы выступаем в Брюсселе. Я видел из-за кулис, что зал набит битком. Все как всегда, вот только атмосфера несколько иная. Мне совсем не хочется петь, когда в груди не хватает воздуха. А его не хватает, как и улыбки на моем лице, как и блеска в глазах. Это то, что не под силу изобразить даже Наташе. Мне не хватает твоей поддержки, мне просто не хватает тебя рядом. И сейчас я волнуюсь как никогда. Ощущение такое, что я выйду на сцену совсем один… И что толпа беснующихся фанаток просто сожрет меня заживо. Опираюсь попой на столик за моей спиной, пытаясь унять дрожь, и смотрю на тебя. Долго и ласково. Наблюдаю, как ты над чем-то смеешься с Георгом. Таю от твоей улыбки. И сам улыбаюсь, когда замечаю, что ты сегодня надел свою кепку со звездой. И даже если ты сделал это неосознанно, мне все равно очень приятно и тепло, ведь ее секрет знаем только мы вдвоем. Вдруг на мгновение поднимаешь глаза, и мы пересекаемся взглядом. Опускаю свои, когда вижу, как улыбка постепенно сползает с твоего лица, и его выражение тут же становится напряженным и серьезным.

- Все парни, ваш выход, - зовет нас Йост.

***

Мы отыграли уже столько песен, а я все никак не могу ощутить ту уверенность, которую обычно обретаю спустя некоторое время после того, как выхожу на сцену. Я не чувствую нашего контакта, а он так нужен мне, Том! Я пою, улыбаюсь, флиртую с публикой, наполняюсь безумной энергетикой лишь только когда чувствую, что ты поблизости, когда ласкаешь меня любящим взглядом. Я хочу петь чисто, улыбаться лучезарно, вилять бедрами как можно более искушающе, двигаться то плавно, то резко, чтобы покорять тебя снова и снова. Чтобы ты гордился мной. Хотел меня ежесекундно. Любил меня глазами и в мыслях. Я хочу быть для тебя лучшим, Том. Но ты не смотришь на меня этим вечером. Ты все время утыкаешься взглядом либо в гитару, либо в толпу. И я уже начинаю ревновать и к той, и к другой. Хочется прикусить губу, убежать со сцены и совсем не хочется петь. Ничего не хочется, если то, что я делаю, я делаю без твоего молчаливого, но восхищенного одобрения.

Я все время стараюсь находиться рядом. Но не решаюсь коснуться тебя невзначай, как это часто бывает на наших концертах. Любимый, ну посмотри же на меня хоть на мгновение! Почувствуй, как сильно я люблю тебя. Просто улыбнись хоть на секунду уголками губ, придавая мне сил! Но ты сосредоточен и серьезен как никогда. Ты так старательно отводишь от меня взгляд. А я вот от тебя не могу.

Том, какой же ты у меня… Какой красивый, талантливый, неповторимый, ты такой один… Горжусь тобой безмерно. И мне так хочется, чтобы и ты мной тоже гордился.

Допеваю Ready, set, go, и зал взрывается бурлящим гоготом. Эта взрывная шумная волна накрывает меня и словно придает мне сил. Сейчас будет наша песня. А значит, мне нужно взять себя в руки и настроиться. Я должен буду подловить момент. Я должен показать, как много ты для меня значишь, Том.

Первые аккорды Reden. Это еще один наш маленький секрет. Все эти глупышки в зале уверены, что эта песня о твоем сексе с одной из них. Но она о нас. Да и не о сексе как таковом. Она о нашей близости во всех ее смыслах и потому еще более интимная, чем In Die Nacht. Ведь ее истинный подтекст знаем лишь мы двое.

Начинаю петь как можно более проникновенно и то и дело искоса наблюдаю за тобой. Сердце сжимается, когда я вдруг замечаю, что после нескольких строк ты принимаешься загадочно улыбаться, глядя на свою гитару. Сердце разрывается на части, а за спиной словно вырастают невидимые крылья. Я знал, что ты должен будешь среагировать на нее, что ты не сможешь и дальше стоять на сцене с таким же каменным сосредоточенным выражением лица. Тепло и трепет вливаются в меня вместе с каждым словом. И видя выражение твоего лица, я все больше и больше набираюсь столь необходимой мне решимости, чтобы осуществить задуманное мной.

Несусь к широкому экрану и замираю у него, начиная петь в толпу. Сильнейшие эмоции так и переполняют меня и бьют через край. Я ощущаю себя так, словно я на исповеди перед всеми этими людьми. И мне легко, ведь я исповедуюсь в самом святом и дорогом для меня чувстве. В самом чистом чувстве, которое я испытываю к тебе. А толпа подпевает. Толпа ревет и яростно перекрикивает меня. Они верещат так пронзительно, что я даже не сразу слышу, как незаметно ты подходишь ко мне и становишься рядом. Боже, Томми, ты САМ подошел ко мне с другого края сцены. Ты все же сделал это: решил преодолеть этот чертовый барьер между нами. Ты рядом, совсем поблизости от меня на расстоянии вытянутой руки. А мне так хочется не сдерживать себя и дотронуться, кинуться к тебе на шею. Хочется коснуться твоих губ на глазах у многотысячной толпы, хочется прокричать при всех, насколько ты мне дорог. Разворачиваюсь к тебе и начинаю петь только для тебя. Ты чувствуешь это, Том?

Все звонят в дверной звонок

Боже, ты вдруг поворачиваешься ко мне и поднимаешь голову. Ты смотришь мне прямо в глаза впервые за долгое время. Ты смотришь так, что мне хочется завизжать от счастья. Я упиваюсь взглядом карих глаз, которые пульсируют теплом. Я все на свете готов отдать за то, чтобы это тепло из них никуда не исчезало. Нагибаюсь к тебе, выставляя вперед одну ногу. Хочу быть еще ближе. Хочу всегда ощущать эту близость с тобой.

Я нужен всему миру

Снова опускаешь голову, разрывая наш зрительный контакт, а я не хочу терять его, Том, не хочу! Вот он, тот самый момент. Я выполню задуманное именно сейчас. Опускаюсь перед тобой на одно колено. Вижу, как ты вздрагиваешь и непонимающе поднимаешь голову. Я вижу, как ты смущен, как напряженно и ритмично подрагивает жилка у тебя на шее. Смотрю на тебя снизу, а ты накрываешь меня сверху теплым ласкающим взглядом. Я плавлюсь под ним. Сгораю от нежности. Я вскидываю к тебе руку, ведь так сильно хочется прикоснуться. Но нельзя…

Все меня дергают

Падаю на оба колена. Том, родной мой, Том. Я хочу вечно стоять вот так перед тобой и признаваться в любви. Вижу, как ты впиваешься в меня глазами, как часто дышишь, как жадно глотаешь воздух, которого тебе явно не хватает. Не знаю, чего в тебе сейчас больше: смятения, шока или любви. Она пылает в тебе. Ты как будто из последних сил сдерживаешься, чтобы не упасть рядом со мной. А мне нравится стоять вот так перед тобой у них на глазах. Пусть знают, для кого я это пою. Мне хочется кричать на весь мир, что я только твой. Что я никогда не предам и не изменю. Никогда!

А я не хочу ни с кем, кроме тебя

Не хочу, Том. Люблю, люблю тебя! Ты весь выгибаешься мне навстречу. И мир словно уходит на второй план. Замирает. Я вижу только тебя. Я чувствую тебя. Я ощущаю, как нас обоих накрывает теплая волна мурашек, и мы тонем в море нашей любви и близости. Только ты и я. И не нужно никого больше. Я весь, всецело твой. До кончиков пальцев на ногах. До самых потаенных уголков души. А ты ведь мой… Ты снова мой, Томми?!! Мне кажется, что да. Иначе зачем ты смотришь на меня с таким обожанием, любовью и обжигающей нежностью. Мы оба сейчас дышим этими мгновениями, которые подобны прыжку с горы. Дыхание перехватывает и хочется всего сразу: смеяться, кричать и плакать. Мне кажется, что я парю в этот миг. Что я лечу вместе с тобой, но не вниз, а вверх. И я бы простоял так до конца концерта. Но так нельзя. Я искушающе улыбаюсь тебе напоследок и встаю на ноги, убегая в другой край сцены. Теперь не страшно стоять там одному, ведь я знаю, что ты больше никуда меня не отпустишь.

TOM’s POV

Ты поднимаешься и убегаешь, продолжая петь так, как будто ничего не произошло… А я стою, смотрю в зал и никого не вижу, потому что все плывет. Я покачиваюсь в такт музыке, но не могу даже вздохнуть. Во мне просто не помещается все то, что ты мне сейчас подарил. Я никак не могу набрать воздуха в грудь, потому что то, что ты сделал – невозможно, немыслимо, невероятно огромно… Как будто десятки солнц, горячих и ярких, заглянули ко мне в душу, а я, пораженный, застыл и ослеп. КАК?.. Как ты мог решиться встать… Встать передо мной на колени… На КОЛЕНИ! прямо на глазах у многотысячной ревущей толпы?!.. Мне хочется подпрыгнуть, взмахнуть руками, чтобы хоть как-то выплеснуть захлестывающие меня эмоции. Внутри все дрожит, как будто я стою не на подмостках, а на самом краю крыши небоскреба и смотрю вниз. Внутри все переворачивается до сих пор, и я не знаю, как пальцы левой руки сами находят лады на грифе гитары, а пальцы правой сами сжимают медиатор, и двигаются вверх и вниз, порой замирая на взмахе.

А я не могу даже вздохнуть – ведь ты никогда не признавался мне в любви ТАК: вскинув руки и подняв на меня глаза, в которых плескалась вся твоя любовь и нежность ко мне. Никогда – настолько откровенно, таким невообразимо трогательным жестом, как сделал сейчас, с обожанием глядя на меня снизу вверх. Никогда – так публично. На весь зал… Да что там, на весь мир! ты не заявлял, что хочешь принадлежать именно мне, отдаваться мне целиком и полностью, до самого донышка. Что никто кроме меня тебе больше не нужен…

Я замираю на секунду, поправляю кепку и чувствую, что у меня дрожат не только руки, но еще и ноги … И улыбаться хочется во весь рот, и кричать, и плакать… А главное – хочется быть рядом с тобой, смотреть на тебя влюбленным взглядом, показывать и доказывать тебе ежесекундно, что ничего БОЛЬШЕ и СИЛЬНЕЕ того, что ты сделал только что для меня, ты сделать не мог. И мне кажется, что вся моя ликующая радость, все мое непередаваемое удивление, вся моя жгучая нежность к тебе, не помещаются во мне и разливаются вокруг, сверкая.

И я сбегаю с подмостков, и иду вглубь сцены, поближе к тебе, где ты звонко стонешь в микрофон: «Reeden… Reeden…». Билл, надо ли мне говорить тебе, как сильно и обжигающе я люблю тебя?.. КАК я люблю тебя, слышишь? Ты же знаешь… Да никакие Фишманы и нелепые, мелкие, пусть и такие болезненные ошибки не стояли рядом с тем, НАСКОЛЬКО ты любишь меня. И как я только мог в этом засомневаться?..

Ловлю на себе взгляд сверкающих глаз, киваю в такт музыке, и улыбаюсь тебе в ответ, чтобы ты видел, насколько я сейчас счастлив. Да что там счастлив… разве можно подобрать слово для просто-напросто взрыва твоих и моих эмоций, для этих сверкающих капель, в которые они конденсируются, разлетаясь брызгами в стороны, искря и переливаясь под светом софитов. Так много их, так красиво, так волшебно, так непередаваемо волнующе… Я не знаю, как мне сдержаться во время концерта, чтобы не ходить за тобой по пятам… И я не сдерживаюсь, я подхожу к тебе часто, я смотрю на тебя нежно и пронзительно, а ты заглядываешь мне в глаза с немым вопросом, словно проверяя, простил я или не простил. А ты не видишь?.. Я поворачиваю голову в твою сторону, стараюсь держать тебя в поле зрения, стараюсь не улыбаться постоянно во весь рот и все же следить за тем, что и как играю. Я переставляю пальцы заученными движениями, не замечая, как нет-нет, и промахнусь. Что же ты делаешь со мной, Билл…

Но я вижу, что ты успокаиваешься, и, ощущая мою поддержку, поешь свободнее и лучше держишь зал… А я по-прежнему ликую, я захлебываюсь в подаренных тобой ощущениях, и мне кажется, что уже и меня нет – а есть только ты, ты и ты, и я ловлю твой силуэт жадными глазами, впиваясь в него, обнимая его взглядом и растворяясь в тех чувствах, что льются из меня…

Я знаю, что для тебя очень важно, чтобы я был рядом, чтобы ты чувствовал, насколько мы все-таки вместе, и я ругаю себя за то, что сегодня добрую половину концерта ты был лишён так необходимого тебе чувства цельности. Мне хочется подойти к тебе и извиняться долго и проникновенно, но нельзя. Мне так сильно хочется прикоснуться к тебе, чтобы ты знал, насколько я твой, но я не могу… И мне остается только посылать тебе жгучие и нежные взгляды, и наблюдать за тобой, и гордиться тобой, ведь лучше тебя нет никого… И я не хочу ни с кем, кроме тебя.

***

Когда все заканчивается, я иду за тобой по коридору, глядя, как ты покачиваешь бедрами, и умираю от желания обнять тебя, сжать тебя в своих руках, целовать тебя так, чтобы было сложно дышать, захлебываться тобой без остатка… Мы заходим в гримерку. Ногой захлопываю дверь, а ты отходишь вглубь комнаты, к дивану, и оборачиваешься на меня смятенно и с вопросом во взгляде. Ты еще не поверил до конца? Ты боишься?..

И я подхожу к тебе, заглядываю в глаза, и ты получаешь последнее подтверждение тому, что все обиды прощены и забыты. Ты расцветаешь, улыбаясь мне одними глазами, а я тону в них… Ты осторожно дотрагиваешься до козырька моей кепки, прикусываешь губу.

- Ты ее все-таки не снял… А я так боялся, что на концерт ты выберешь что-то другое.

- Как я мог выбрать другую, ну что ты говоришь, - улыбаюсь, - сегодня она для тебя. Сегодня – все для тебя.

Ты смущаешься, застенчиво пряча взгляд, а я поднимаю руку и провожу кончиками пальцев по твоей щеке. Ты опускаешь дрожащие ресницы и впитываешь мою нежность, наклоняя голову под моими прикосновениями, а я легонько касаюсь твоего лица, чутко-чутко замирая от того, что все так настороженно и тонко… А потом я медленно дотрагиваюсь до твоей шеи, и ты вздрагиваешь, резко втягивая воздух так, что крылья носа трепещут. Ты сжимаешь ресницы и дышишь часто-часто, и мне уже самому сложно дышать, столько тока перетекает в меня через пальцы, так обжигают меня эти прикосновения к тебе. Я прикладываю ладонь к твоей шее, продолжая подушечкой большого пальца поглаживать тебя, и ты стонешь… Стонешь протяжно и с придыханием – так, что последние мысли, что были у меня в голове, незамедлительно исчезают, вылетают, растворяются в нахлынувшем возбуждении, таком остром, что внутри все сводит. Ты поднимаешь на меня глаза, в карей глубине которых я вижу такое сильное, чистое, незамутненное желание, от которого меня начинает потряхивать.

И мы замираем на какое-то время, окатывая друг друга этим потоком сумасшедшего, жгучего и пряного вожделения, и не выдерживаем, и тянемся друг к другу, обхватывая, обнимая, находя пальцами все те такие знакомые и любимые изгибы наших тел, на которые руки ложатся сами собой. И я прижимаю тебя к себе так, что боюсь раздавить, что боюсь вобрать в себя или самому в тебе раствориться, и нахожу губами твои губы, проникая языком тебе в рот – осторожно и нежно, как будто в первый раз… А ты отвечаешь мне, влажно и вкусно, медленно и тягуче, как будто смакуя каждое мгновение нашего поцелуя. Я чувствую твой запах – запах усталости, возбуждения и влажной кожи, и схожу с ума, начиная целовать тебя сильнее и требовательнее – распаляя тебя и себя еще больше, так, что нам становится невозможно жарко в этой маленькой комнате, где до концерта ты расстроено пытался поймать мой взгляд… Распаляя себя и тебя так, что в паху становится невозможно горячо и твердо, что внутри все сладко и режуще сводит, и я вжимаюсь в тебя бедрами еще сильнее, чтобы ты лучше чувствовал мое возбуждение. А ты плавишься в моих руках, изгибаясь и проникая ко мне в рот языком еще глубже, и сплетая его с моим еще яростнее…

- Эмммм… - мы оба вздрагиваем, отрываемся друг от друга и синхронно оборачиваемся, натыкаясь взглядом на Саки, который замер в дверном проеме, обалдевший от открывшейся ему картины. Великолепное мы, должно быть, представляем зрелище – безумные глаза, сплетенные в тесном объятии тела и сопровождающее все это шумное неровное дыхание, которое так хорошо слышно в повиснувшей вокруг тишине.

- Ребят… ну мы это… в общем, Вас внизу ждем, - и он, смущенный и не знающий, куда девать глаза, неловко и поспешно ретируется, закрывая за собой дверь. Я оборачиваюсь к тебе, а ты смотришь на меня игриво, дерзко и искушающе. Любя. Я расплываюсь в улыбке и прижимаю тебя к себе еще сильнее.

Я не хочу ни с кем, кроме тебя. Пусть знают это.

THE END.