О виртуозности фоторомантики
21-04-2008 11:08
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Это цитата сообщения Бес_Возмездия Оригинальное сообщение
О виртуозности фоторомантики...
или пост по следам опубликованного здесь ранее фото Барона Adolf De Meyer.
Давно уж их на свете нет,
Тех женщин, что сто лет как были,
Но в силуэтах тонкой пыли
Еще струится фото свет.
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
Кто же такой барон де Мейерили просто Адольф Мейер-Вильсон? Ответить на этот вопрос трудно. Родился он в 1868 году не то в Германии, не то во Франции - в разное время он утверждал разное. Неизвестно, кем были его родители. Его считали немцем, хотя он на этом не настаивал.
Титуловать себя бароном он начал в 1898 году, не предоставляя никаких достоверных доказательств на баронский герб. Его эпоха - время великих авантюристов, Ставиского и Маты Хари, Распутина и Парвуса. Но барон переживет их всех.
Он окажется свидетелем конца "прекрасной эпохи", первой мировой войны, времени "потерянного поколения", увидит вторую мировую и умрет в Голливуде в 1946 году.
Его биография читается как захватывающий роман. Кажется, что все это неправда. Он - звезда светских салонов и отверженный. Он женат на внебрачной дочери английского короля Эдуарда VII - и не особо скрывает свой гомосексуализм. Общается с ведущими политиками ХХ века и неоднократно обвинен в шпионаже.
Итак, в 1896 году Мейер-Вильсон перебирается с континента в Лондон. В 1896 или 1897 году женится на Ольге Каррачио, дочери принца Уэльского и итальянской герцогини Каррачио. В 1900 совершает кругосветное путешествие. В следующем году принц Уэльский наследует престол. Начинается его взлет в международную вселенную аристократии: король публично демонстрирует свою привязанность к Ольге де Мейер-Каррачио. Барон оказывается вхож в Букингемский дворец. Но в 1910 Эдуард VII умирает, а новый король Георг V барону совершенно не симпатизирует. Утратив фавор двора и перестав быть любимчиком света, де Мейер почти разоряется. Конечно, только "почти": он вынужден покинуть с Ольгой Великобританию и поселиться в Стамбуле. Загадочная и подозрительная чета снимает виллу, утопающую в садах восточного берега Босфора, где европейцы обычно не поселяются.
Стамбул на пороге мировой войны - город фантастический, сочетающий в себе дряхлую экзотику Османской империи и европейский динамизм. Он кишит всевозможными авантюристами, темными личностями, шпионящими на несколько разведок сразу, дельцами, молниеносно наживающими колоссальные состояния и столь же быстро разоряющимися. Дом де Мейеров становится одним из центров притяжения всей этой публики. Что, конечно, не улучшает репутацию барона. Был ли он шпионом? Доказательств нет. Но если представить его связи, вообразить, к каким секретам он мог иметь доступ, учесть его космополитизм, - вполне можно предположить, что да.
И как раз в это время де Мейер приобретает огромную известность как фотограф.
Его фотографическую биографию проследить проще. Но и она неразрывно связана с его странной судьбой. Еще в 1894-95 годах Мейер-Вильсон вступает в среду фотохудожников и обращает на себя внимание как талантливый дилетант. Искусство фотографии тогда еще очень молодо, а слово "дилетант" не имеет отрицательного смысла. Оно просто обозначает кого-то, кто занимается искусством для собственного удовольствия. В 1896 Мейер вступает в лондонский Camera Club, объединяющий именно таких светских дилетантов. В 1900 году его работы экспонируются на выставке "Новая школа американской фотографии" - хотя пока непонятно, какое отношение он имеет к Америке.
В 1903 де Мейер узнает о новом изобретении - фотографических линзах Пинкертона-Смита. Их специфика заключается в совмещении центральной фокусировки с размывом на периферии. Работа с такой оптикой, в сочетании с задней подсветкой, дает рождение "фирменному знаку" де Мейера - магическому эффекту свечения вокруг снимаемого объекта. Тому "ангельскому нимбу", который делает снимки барона неповторимыми.
В 1907 выходец из Германии Альфред Штиглиц выставляет работы де Мейера в своей нью-йоркской галерее "Фото-Сецессион". Штиглиц - один из крестных отцов современного фотоискусства, но не только: он же активно пропагандирует в Новом Свете работы европейских художников, представителей самого радикального авангарда, например, зачинателя концептуализма, француза Марселя Дюшана. Де Мейер становится членом "Фото-Сецессиона", самого авторитетного тогда объединения фотографов, и постоянно выставляется у Штиглица, хотя в первый раз они встречаются в Германии только в 1909 году. В 1912 году он делает знаменитые фотографии Вацлава Нижинского в спектакле "Послеполуденный отдых фавна" - так начинается его долгий роман с русским балетом и театром. Журнал Camera Work посвящает один из своих номеров исключительно работам де Мейера.
Но приближается война, финансовое положение барона все хуже. Он пишет Штиглицу, что отчаянно нуждается в деньгах. И в 1914 году подписывает с журналом Vogue фантастический по тем временам контракт - 100 долларов в неделю! Он перебирается в Нью-Йорк, регулярно печатается в журнале, становится ведущим фотографом моды и балета. Снимает Нижинского в "Шахерезаде". Фотографирует знаменитостей.
А в 1916, увлекшись эзотерическими учениями, меняет по совету астролога имя Адольф на Гайен.
Среди его друзей и моделей - Мэри Пикфорд, Чарльз Чаплин, Джон Берримор. Но ему, европейцу до кончиков ногтей, становится скучно в Америке. Он возвращается в Париж, где, продолжая работать для Vogue - этот журнал не может себе позволить потерять такого мастера - подписывает контракт с HarperХs Bazaar. Условия - невероятный оклад, огромная квартира в Париже и полная свобода действий. Кроме этого, у него не менее высокооплачиваемый десятилетний контракт с газетной корпорацией американского магната Херста.
Он снимает моду: Париж в начале 20-х бурлит от новых идей. Его фотографии коллекций Коко Шанель, Ланвена, Пато и Пере становятся эталонами изысканного вкуса. Очень много пишет - о моде, о дизайне жилища. Более того, он сам занимается дизайном одежды и интерьера. Несмотря на то, что барон Гайен де Мейер - зрелый мастер, он не стоит на месте. Его фотографии становятся все более графичными, неестественными, мистическими. Он парадоксальным образом синтезирует авангардную стилистику и атмосферу "конца века". Но и его конкуренты тоже не спят. Постепенно новые фотографы вытесняют его с журнальных страниц. 1929 год - последний продуктивный год работы в HarperХs Bazaar. А в 1931 - умирает Ольга, пробывшая рядом с ним, несмотря на эксцентризм мужа и его гомосексуальные наклонности, треть века.
В HarperХs Bazaar меняется редактор. Начальство не возобновляет контракт с де Мейером. У барона начинается смутный период жизни. Он погружается в наркоманию, скитается по свету, заводит стремительные гомосексуальные романы. Но все сильнее этот богатейший и внутренне опустошенный эстет привязывается к молодому человеку по имени Эрнст, с которым и проведет остаток жизни.
1938. "Аншлюс" Австрии. Барон усыновляет Эрнста, распродает свою собственность в Вене и Венеции и перебирается в Голливуд. Разгорается вторая мировая. Голливуд переполнен самыми разношерстными беженцами из Европы. Это поистине интернациональное сообщество. Киноиндустрия дает возможность прокормиться самым разным людям. Здесь и многообещающие поэты-авангардисты, работающие сценаристами на подхвате, и британские аристократы, переквалифицировавшиеся в актеров на характерные роли, и русские эмигранты, и немецкие марксисты, спасшиеся от Гитлера. И, конечно, множество всевозможных агентов влияния и просто разведчиков. Даже британский режиссер и киномагнат сэр Александр Корда, как потом выяснится, одновременно с кинобизнесом занимается разведывательной работой по поручению своего друга премьер-министра Винстона Черчилля.
Возможно, стареющему де Мейеру атмосфера Голливуда времен войны напоминает Стамбул 1912 года. Да и про него самого ходят смутные слухи - уж больно долгий жизненный шлейф тянется за ним. Фотографией он почти не занимается: заказов нет, ради собственного удовольствия ему работать не хочется. Проживает накопленное. Живет светской жизнью: в феврале 1939 года устраивает роскошный вечер, о котором на все лады повествует бульварная пресса. Среди приглашенных, голливудских сливок, его русские друзья, которых он знает еще по Дягилевским антрепризам - Алисия Маркова, Леонид Мясин, Александра Данилова. Здесь же - постаревшая Мэри Пикфорд.
Его жизнь клонится к закату. Это и не успех, и не катастрофа. Счастлив ли он? Неизвестно. Он пишет автобиографию, естественно, весьма сомнительную, и романтические новеллы, они не были опубликованы, о литературном мастерстве сказать ничего нельзя.
В 1940 году миллионеры и любители искусства, супруги Робинсон решают устроить у себя дома выставку фотографий барона де Мейера. У него даже не оказывается "винтаджей", то есть оригинальных отпечатков. Видимо, последняя его работа в фотографии - новые отпечатки с оригинальных негативов, сделанные на современной бумаге Eastman-Kodak.
В 1946 году Гайен де Мейер умирает в Лос-Анджелесе. В некрологе ничего не говорится о его заслугах в области фотографии. Все его имущество переходит по завещанию Эрнсту де Мейеру.
А в 1980 его фотоархив продается на аукционе SothebyХs. Но посмертная слава барона начинает сиять только лет через десять. В начале восьмидесятых его фотографии воспринимаются как старомодные и чуть ли не кичевые. Тогда в моде стилистика советского авангарда, Родченко и Эль-Лисицкий. Аристократичное эстетство де Мейера неуместно. Но постепенно специалисты начинают о нем вспоминать. Наверно, это закон времени и человеческой культуры: чем ближе очередной конец века, тем притягательнее становятся порождения конца века предыдущего. Недаром мастера "Мира Искусства" и венского "Сецессиона" так восхищались творениями художников конца XVIII и начала XIX веков. В конце девяностых загадочный барон де Мейер, великий фотограф начала века, наконец занимает подобающее ему место в пантеоне ведущих мастеров "светописи".
Ему присуще невероятно утонченное владение светотенью, которое трудно воспроизвести даже при помощи всех современных ухищрений. Люди и предметы на его снимках погружены в странную, мистически мерцающую среду, их окружает вибрирующая аура, то разгорающаяся, то почти незаметная. При этом, когда Мейер фотографирует моду, ткань лежит на снимке так, как хотел бы ее положить кутюрье, можно рассмотреть каждую застежку, увидеть блеск на жемчужинах ожерелий, восхититься точностью макияжа на восхитительных лицах моделей. Люди на его произведениях - это уже не люди, это знаки какой-то ангелической реальности, их психология - при том, что люди у де Мейера не мертвы, они не манекены - загадочна для обычного жителя Земли. Они - даже если это вполне знакомые нам личности вроде Мэри Пикфорд или Коко Шанель - живут какими-то совершенно загадочными для нас переживаниями. Возможно, барон ближе всего в своем искусстве к Прусту: его персонажи тоже ищут "потерянное" время. А было ли оно, это время? Кем был барон де Мейер, заставляющий их его искать?
И вот это качество искусства де Мейера вдруг оказывается донельзя уместным в наше время, в нашей стране. Мы ведь тоже все тут что-то ищем, смутно представляя - что. Не то себя в будущем, не то кого-то в прошлом. И очень часто душу нам смущает подозрение, что настоящего, этого пресловутого here and now - нет. А если его нет - было ли прошлое? Будет ли будущее?
Уместно предположить, что, произойди эта выставка в какой-нибудь галерее - эффект был бы куда слабее. Галерейная атмосфера, стерильная и отчужденная от будничной жизни, оживающая только во время вернисажа, когда толпящаяся публика со стаканами в руках больше занята обсуждением последних новостей и сплетен, чем разглядыванием висящего на стенах, вполне могла бы превратить фотографии де Мейера в обычные, хоть и великолепные, экспонаты "музейного качества".
Таковыми они, несомненно, являются. Но не только. Они - невероятно сильные знаки эфемерности бытия. А дорогой ресторан с его атмосферой уверенности в себе и нерушимости существования (завтра омар будет таким же свежим и вкусным, как был вчера и есть сегодня) - как нельзя лучше ставит акцент на vanitas vanitatis, "суете сует и всяческой суете", чувством которой пропитаны фотографии де Мейера. Все уйдет, останется только ангельское "гало" светописи.
Впрочем, у Ольги Свибловой, директора Дома фотографии и организатора выставки в ресторане "Театро", есть еще одна, достаточно забавная, трактовка события. Она считает, что прикосновение политиков и крупных финансистов к фотографии ведет их к вершинам карьеры. Жак Ширак благословил создание Парижского дома фотографии еще когда был мэром французской столицы. А вскоре наконец-то занял столь долго вожделенный им пост президента Французской республики. Московский дом фотографии создан по образцу парижского. Его взял под свою эгиду мэр Лужков. Что же будет? Или такое совпадение. Первое фотобиеннале в Москве было благословлено Борисом Немцовым и при его содействии спонсировано "МФК Ренессанс" известного финансиста Иордана, а также концерном "Нефтяной", к которому был близок Сергей Кириенко. Именно с Кириенко шли переговоры о деньгах для этого важного международного культурного события. Спонсором выставки барона де Мейера тоже был "Нефтяной". Кириенко вдруг выдвинут президентом на пост премьер-министра.
Такова магия светописи.
Барон де Мейер прожил долгую и странную жизнь. Оставил после себя шедевры искусства. Они были показаны странным людям в странной стране, в странное время и в странном месте.
Но мы уже привыкли к странностям.(по материалам статьи Никиты Алексеева от 18.04.1998)
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Это цитата сообщения Бес_Возмездия Оригинальное сообщение
О виртуозности фоторомантики...
Давно уж их на свете нет,
Тех женщин, что сто лет как были,
Но в силуэтах тонкой пыли
Еще струится фото свет.
[показать] [показать] [показать] [показать] [показать] [показать] [показать]Кто же такой барон де Мейерили просто Адольф Мейер-Вильсон? Ответить на этот вопрос трудно. Родился он в 1868 году не то в Германии, не то во Франции - в разное время он утверждал разное. Неизвестно, кем были его родители. Его считали немцем, хотя он на этом не настаивал.
Титуловать себя бароном он начал в 1898 году, не предоставляя никаких достоверных доказательств на баронский герб. Его эпоха - время великих авантюристов, Ставиского и Маты Хари, Распутина и Парвуса. Но барон переживет их всех.
Он окажется свидетелем конца "прекрасной эпохи", первой мировой войны, времени "потерянного поколения", увидит вторую мировую и умрет в Голливуде в 1946 году.
Его биография читается как захватывающий роман. Кажется, что все это неправда. Он - звезда светских салонов и отверженный. Он женат на внебрачной дочери английского короля Эдуарда VII - и не особо скрывает свой гомосексуализм. Общается с ведущими политиками ХХ века и неоднократно обвинен в шпионаже.
Итак, в 1896 году Мейер-Вильсон перебирается с континента в Лондон. В 1896 или 1897 году женится на Ольге Каррачио, дочери принца Уэльского и итальянской герцогини Каррачио. В 1900 совершает кругосветное путешествие. В следующем году принц Уэльский наследует престол. Начинается его взлет в международную вселенную аристократии: король публично демонстрирует свою привязанность к Ольге де Мейер-Каррачио. Барон оказывается вхож в Букингемский дворец. Но в 1910 Эдуард VII умирает, а новый король Георг V барону совершенно не симпатизирует. Утратив фавор двора и перестав быть любимчиком света, де Мейер почти разоряется. Конечно, только "почти": он вынужден покинуть с Ольгой Великобританию и поселиться в Стамбуле. Загадочная и подозрительная чета снимает виллу, утопающую в садах восточного берега Босфора, где европейцы обычно не поселяются.
Стамбул на пороге мировой войны - город фантастический, сочетающий в себе дряхлую экзотику Османской империи и европейский динамизм. Он кишит всевозможными авантюристами, темными личностями, шпионящими на несколько разведок сразу, дельцами, молниеносно наживающими колоссальные состояния и столь же быстро разоряющимися. Дом де Мейеров становится одним из центров притяжения всей этой публики. Что, конечно, не улучшает репутацию барона. Был ли он шпионом? Доказательств нет. Но если представить его связи, вообразить, к каким секретам он мог иметь доступ, учесть его космополитизм, - вполне можно предположить, что да.
И как раз в это время де Мейер приобретает огромную известность как фотограф.
Его фотографическую биографию проследить проще. Но и она неразрывно связана с его странной судьбой. Еще в 1894-95 годах Мейер-Вильсон вступает в среду фотохудожников и обращает на себя внимание как талантливый дилетант. Искусство фотографии тогда еще очень молодо, а слово "дилетант" не имеет отрицательного смысла. Оно просто обозначает кого-то, кто занимается искусством для собственного удовольствия. В 1896 Мейер вступает в лондонский Camera Club, объединяющий именно таких светских дилетантов. В 1900 году его работы экспонируются на выставке "Новая школа американской фотографии" - хотя пока непонятно, какое отношение он имеет к Америке.
В 1903 де Мейер узнает о новом изобретении - фотографических линзах Пинкертона-Смита. Их специфика заключается в совмещении центральной фокусировки с размывом на периферии. Работа с такой оптикой, в сочетании с задней подсветкой, дает рождение "фирменному знаку" де Мейера - магическому эффекту свечения вокруг снимаемого объекта. Тому "ангельскому нимбу", который делает снимки барона неповторимыми.
В 1907 выходец из Германии Альфред Штиглиц выставляет работы де Мейера в своей нью-йоркской галерее "Фото-Сецессион". Штиглиц - один из крестных отцов современного фотоискусства, но не только: он же активно пропагандирует в Новом Свете работы европейских художников, представителей самого радикального авангарда, например, зачинателя концептуализма, француза Марселя Дюшана. Де Мейер становится членом "Фото-Сецессиона", самого авторитетного тогда объединения фотографов, и постоянно выставляется у Штиглица, хотя в первый раз они встречаются в Германии только в 1909 году. В 1912 году он делает знаменитые фотографии Вацлава Нижинского в спектакле "Послеполуденный отдых фавна" - так начинается его долгий роман с русским балетом и театром. Журнал Camera Work посвящает один из своих номеров исключительно работам де Мейера.
Но приближается война, финансовое положение барона все хуже. Он пишет Штиглицу, что отчаянно нуждается в деньгах. И в 1914 году подписывает с журналом Vogue фантастический по тем временам контракт - 100 долларов в неделю! Он перебирается в Нью-Йорк, регулярно печатается в журнале, становится ведущим фотографом моды и балета. Снимает Нижинского в "Шахерезаде". Фотографирует знаменитостей.
А в 1916, увлекшись эзотерическими учениями, меняет по совету астролога имя Адольф на Гайен.
Среди его друзей и моделей - Мэри Пикфорд, Чарльз Чаплин, Джон Берримор. Но ему, европейцу до кончиков ногтей, становится скучно в Америке. Он возвращается в Париж, где, продолжая работать для Vogue - этот журнал не может себе позволить потерять такого мастера - подписывает контракт с HarperХs Bazaar. Условия - невероятный оклад, огромная квартира в Париже и полная свобода действий. Кроме этого, у него не менее высокооплачиваемый десятилетний контракт с газетной корпорацией американского магната Херста.
Он снимает моду: Париж в начале 20-х бурлит от новых идей. Его фотографии коллекций Коко Шанель, Ланвена, Пато и Пере становятся эталонами изысканного вкуса. Очень много пишет - о моде, о дизайне жилища. Более того, он сам занимается дизайном одежды и интерьера. Несмотря на то, что барон Гайен де Мейер - зрелый мастер, он не стоит на месте. Его фотографии становятся все более графичными, неестественными, мистическими. Он парадоксальным образом синтезирует авангардную стилистику и атмосферу "конца века". Но и его конкуренты тоже не спят. Постепенно новые фотографы вытесняют его с журнальных страниц. 1929 год - последний продуктивный год работы в HarperХs Bazaar. А в 1931 - умирает Ольга, пробывшая рядом с ним, несмотря на эксцентризм мужа и его гомосексуальные наклонности, треть века.
В HarperХs Bazaar меняется редактор. Начальство не возобновляет контракт с де Мейером. У барона начинается смутный период жизни. Он погружается в наркоманию, скитается по свету, заводит стремительные гомосексуальные романы. Но все сильнее этот богатейший и внутренне опустошенный эстет привязывается к молодому человеку по имени Эрнст, с которым и проведет остаток жизни.
1938. "Аншлюс" Австрии. Барон усыновляет Эрнста, распродает свою собственность в Вене и Венеции и перебирается в Голливуд. Разгорается вторая мировая. Голливуд переполнен самыми разношерстными беженцами из Европы. Это поистине интернациональное сообщество. Киноиндустрия дает возможность прокормиться самым разным людям. Здесь и многообещающие поэты-авангардисты, работающие сценаристами на подхвате, и британские аристократы, переквалифицировавшиеся в актеров на характерные роли, и русские эмигранты, и немецкие марксисты, спасшиеся от Гитлера. И, конечно, множество всевозможных агентов влияния и просто разведчиков. Даже британский режиссер и киномагнат сэр Александр Корда, как потом выяснится, одновременно с кинобизнесом занимается разведывательной работой по поручению своего друга премьер-министра Винстона Черчилля.
Возможно, стареющему де Мейеру атмосфера Голливуда времен войны напоминает Стамбул 1912 года. Да и про него самого ходят смутные слухи - уж больно долгий жизненный шлейф тянется за ним. Фотографией он почти не занимается: заказов нет, ради собственного удовольствия ему работать не хочется. Проживает накопленное. Живет светской жизнью: в феврале 1939 года устраивает роскошный вечер, о котором на все лады повествует бульварная пресса. Среди приглашенных, голливудских сливок, его русские друзья, которых он знает еще по Дягилевским антрепризам - Алисия Маркова, Леонид Мясин, Александра Данилова. Здесь же - постаревшая Мэри Пикфорд.
Его жизнь клонится к закату. Это и не успех, и не катастрофа. Счастлив ли он? Неизвестно. Он пишет автобиографию, естественно, весьма сомнительную, и романтические новеллы, они не были опубликованы, о литературном мастерстве сказать ничего нельзя.
В 1940 году миллионеры и любители искусства, супруги Робинсон решают устроить у себя дома выставку фотографий барона де Мейера. У него даже не оказывается "винтаджей", то есть оригинальных отпечатков. Видимо, последняя его работа в фотографии - новые отпечатки с оригинальных негативов, сделанные на современной бумаге Eastman-Kodak.
В 1946 году Гайен де Мейер умирает в Лос-Анджелесе. В некрологе ничего не говорится о его заслугах в области фотографии. Все его имущество переходит по завещанию Эрнсту де Мейеру.
А в 1980 его фотоархив продается на аукционе SothebyХs. Но посмертная слава барона начинает сиять только лет через десять. В начале восьмидесятых его фотографии воспринимаются как старомодные и чуть ли не кичевые. Тогда в моде стилистика советского авангарда, Родченко и Эль-Лисицкий. Аристократичное эстетство де Мейера неуместно. Но постепенно специалисты начинают о нем вспоминать. Наверно, это закон времени и человеческой культуры: чем ближе очередной конец века, тем притягательнее становятся порождения конца века предыдущего. Недаром мастера "Мира Искусства" и венского "Сецессиона" так восхищались творениями художников конца XVIII и начала XIX веков. В конце девяностых загадочный барон де Мейер, великий фотограф начала века, наконец занимает подобающее ему место в пантеоне ведущих мастеров "светописи".
Ему присуще невероятно утонченное владение светотенью, которое трудно воспроизвести даже при помощи всех современных ухищрений. Люди и предметы на его снимках погружены в странную, мистически мерцающую среду, их окружает вибрирующая аура, то разгорающаяся, то почти незаметная. При этом, когда Мейер фотографирует моду, ткань лежит на снимке так, как хотел бы ее положить кутюрье, можно рассмотреть каждую застежку, увидеть блеск на жемчужинах ожерелий, восхититься точностью макияжа на восхитительных лицах моделей. Люди на его произведениях - это уже не люди, это знаки какой-то ангелической реальности, их психология - при том, что люди у де Мейера не мертвы, они не манекены - загадочна для обычного жителя Земли. Они - даже если это вполне знакомые нам личности вроде Мэри Пикфорд или Коко Шанель - живут какими-то совершенно загадочными для нас переживаниями. Возможно, барон ближе всего в своем искусстве к Прусту: его персонажи тоже ищут "потерянное" время. А было ли оно, это время? Кем был барон де Мейер, заставляющий их его искать?
И вот это качество искусства де Мейера вдруг оказывается донельзя уместным в наше время, в нашей стране. Мы ведь тоже все тут что-то ищем, смутно представляя - что. Не то себя в будущем, не то кого-то в прошлом. И очень часто душу нам смущает подозрение, что настоящего, этого пресловутого here and now - нет. А если его нет - было ли прошлое? Будет ли будущее?
Уместно предположить, что, произойди эта выставка в какой-нибудь галерее - эффект был бы куда слабее. Галерейная атмосфера, стерильная и отчужденная от будничной жизни, оживающая только во время вернисажа, когда толпящаяся публика со стаканами в руках больше занята обсуждением последних новостей и сплетен, чем разглядыванием висящего на стенах, вполне могла бы превратить фотографии де Мейера в обычные, хоть и великолепные, экспонаты "музейного качества".
Таковыми они, несомненно, являются. Но не только. Они - невероятно сильные знаки эфемерности бытия. А дорогой ресторан с его атмосферой уверенности в себе и нерушимости существования (завтра омар будет таким же свежим и вкусным, как был вчера и есть сегодня) - как нельзя лучше ставит акцент на vanitas vanitatis, "суете сует и всяческой суете", чувством которой пропитаны фотографии де Мейера. Все уйдет, останется только ангельское "гало" светописи.
Впрочем, у Ольги Свибловой, директора Дома фотографии и организатора выставки в ресторане "Театро", есть еще одна, достаточно забавная, трактовка события. Она считает, что прикосновение политиков и крупных финансистов к фотографии ведет их к вершинам карьеры. Жак Ширак благословил создание Парижского дома фотографии еще когда был мэром французской столицы. А вскоре наконец-то занял столь долго вожделенный им пост президента Французской республики. Московский дом фотографии создан по образцу парижского. Его взял под свою эгиду мэр Лужков. Что же будет? Или такое совпадение. Первое фотобиеннале в Москве было благословлено Борисом Немцовым и при его содействии спонсировано "МФК Ренессанс" известного финансиста Иордана, а также концерном "Нефтяной", к которому был близок Сергей Кириенко. Именно с Кириенко шли переговоры о деньгах для этого важного международного культурного события. Спонсором выставки барона де Мейера тоже был "Нефтяной". Кириенко вдруг выдвинут президентом на пост премьер-министра.
Такова магия светописи.
Барон де Мейер прожил долгую и странную жизнь. Оставил после себя шедевры искусства. Они были показаны странным людям в странной стране, в странное время и в странном месте.
Но мы уже привыкли к странностям.(по материалам статьи Никиты Алексеева от 18.04.1998)
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник О виртуозности фоторомантики | Вадим_Гроссман - Дневник посвящён театру и кино. |
Лента друзей Вадим_Гроссман
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»