Зачем ходить в театр?
20-04-2008 11:46
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Это цитата сообщения РЕТРОкалейдоскоп_ВампИРы Оригинальное сообщение
Зачем ходить в театр?
На этот вопрос и многие другие ответил в интервью "РАДИО МАЯК" Марк Анатольевич Захаров (17 марта 2008 года в вечернем "Шоу Анатолия Кузичева и Тутты Ларсен")
[показать]
....
КУЗИЧЕВ: У нас сейчас, знаете, минута идиотского вопроса. Можно дурацкий вопрос?
ЗАХАРОВ: Да, конечно. И мне тогда оставьте возможность на такие же дурацкие ответы.
ЛАРСЕН: Будьте любезны. Потому что мы должны признаться вам с Толей, что мы очень плохо разбираемся в театре, хотя, безусловно, конечно, знаем и Ленком, и ваших актеров, и спектакли ваши, конечно, видели. Но мы не истовствуем, мы не театралы. Поэтому мы можем задавать дурацкие вопросы.
КУЗИЧЕВ: Марк Анатольевич, зачем ходить в театр?
ЗАХАРОВ: В театр ходить? Вот зачем слушать музыку? Совсем вроде бессмысленное дело. Здесь сюжет узнаешь и какую-то историю тебе расскажут. Это какое-то питание для нашего сознания, для наших мозгов, для нашего подсознания, для нашего организма, который может потом аккумулировать те семена, которые заброшены тебе, зрителю, со сцены. И они потом когда-то прорастут в какие-то добрые, человеческие намерения. Вот этим я себя в какой-то степени утешаю.
ЛАРСЕН: Но ведь питание у нас сейчас и в буквальном-то смысле слова в большей степени фаст-фуд, и что уж говорить об искусстве? В основном-то народ предпочитает питаться сериалами. Поход в театр - это такой деликатес. И не всем даже доступен.
ЗАХАРОВ: К сожалению, да. Поэтому стало очень трудно теперь выбирать названия своей работы, театрального проекта, как теперь говорят. Раньше было проще. А сейчас такой шквал информационный обрушивается на людей, они так много всего видят, они так устают, даже не отдавая себе в этом отчета, от того количества телевизионной продукции по разным каналам, от Интернета, от радио. Мы находимся в пространстве, которое просто пронизано информацией. У нас нету ни одного кубического сантиметра, который был бы свободен от информации.
ЛАРСЕН: А вы умеете для себя лично ее фильтровать? Вот как вы все-таки зерна от плевел отделяете?
ЗАХАРОВ: Ну, я, в общем, не смотрю сериалы. Я смотрю выборочно. Я, конечно, так не могу прилипнуть. Я могу прилипнуть к футболу, могу прилипнуть к интересной аналитической беседе, скажем, новостные программы меня могут захватить. Но, пожалуй, все. Какие-то фильмы, которые с чем-то связаны, или с какими-то воспоминаниями или просто с тем, что они сегодня в мире производят большое впечатление, из любопытства профессионального я посмотрю.
ЛАРСЕН: Не могу не спросить, раз уж вы сказали, что все-таки вы интересуетесь современным кинематографом, что любопытного на вас произвело впечатление из последних кино, о которых говорили в мире?
ЗАХАРОВ: Это я буду долго выбирать, долго взвешивать.
ЛАРСЕН: А что вы вообще любите?
ЗАХАРОВ: Есть фильм, который на меня произвел, я точно понимаю, что это, наверное, самое сильное впечатление, которое я получил от кинематографа. Это в свое время появился у нас в закрытых просмотрах сначала, сейчас его можно посмотреть, "Пролетая над гнездом кукушки" Милоша Формана с Николсоном. Во-первых, огромная симпатия к славянину, который единственный сумел пробиться в Голливуд и доказать, что он может там работать. Всем остальным все-таки это не очень удавалось. Вот. И фильм удивительно был ко времени, к месту, к тем настроениям, которые были в тот момент. Это, наверное, самое сильное впечатление от кинематографа.
КУЗИЧЕВ: Марк Анатольевич, можно вернемся к ответу неожиданно умному на мой идиотский вопрос. Смотрите, вы сказали про питание, про подпитывание. Извините за занудство. Если я правильно понимаю, речь же ведь не о фабуле, не о сюжете. Ее, как правило, можно, возвращаясь к Голливуду, изложить двумя строчками. Ну, такой сюжет: Гамлет приехал, всех убили, до свидания. Соответственно, значит, мы подпитываемся от какой-то эмоции актера, который вот на тебя со сцены дышит. А сюжет неважен.
ЛАРСЕН: Ну как неважен?
КУЗИЧЕВ: Ну а при чем тут? Мы же не за фабулой следим. Мы его знаем наизусть.
ЛАРСЕН: Но все равно в этом есть какая-то мораль, какая-то идея, какой-то жизнеутверждающий пафос.
ЗАХАРОВ: Во МХАТе зафиксировано было в старом, 17 раз смотрел Иосиф Виссарионович Сталин "Дни Турбиных". Вот. Я так понимаю, что после 5-6 раза он уже понимал содержание, через там несколько спектаклей осваивал весь причинно-следственный ряд. Но было там еще что-то такое, что он получал и очень ценил. Ну, может быть, Сталина не стоит упоминать сейчас. Но человек действительно облучается. Но это, конечно, редко. Это надо хороший спектакль, хороший артист. Это должна быть такая не среднестатистическая театральная акция, а театральная акция, которая бы несла действительно очень большой заряд. У меня в детстве такое было, "Синюю птицу" я смотрел во МХАТе. Вот, я думаю, что она и определила мое будущее. Я думаю, что и те люди, которые стали хирургами, домохозяйками, шоферами, инженерами, летчиками, они, эти маленькие ребята, которые смотрели, они какую-то получали очень ценную информацию. Было что-то очень таинственное, радостное, притягательное. И необъяснимое. Какой-то был праздник, какая-то была радость.
ЛАРСЕН: Может быть, это называется вдохновением? Может быть, божественная энергия это и есть вдохновение?
КУЗИЧЕВ: Вдохновение зрителя - ты имеешь в виду?
ЛАРСЕН: Вдохновение артиста, переданное зрителю.
КУЗИЧЕВ: А интересно, зрителю нужно что-нибудь типа вдохновения, когда смотрит спектакль? Может быть, хотя бы готовность или что-нибудь в этом роде?
ЗАХАРОВ: Самое интересное, это когда та энергия, которая концентрируется на сцене, идет в зрительный зал, и оттуда артист получает, он ее чувствует, эту энергию. Или он ее не чувствует. По-разному складывается жизнь у актера в театре. Но вот когда вдруг 800 человек, у нас в зале 800 человек, когда они начинают не то чтобы одинаково жить, но они начинают одинаково, в какой-то степени, вместе какими-то энергетическими волнами существовать, когда смех сменяется тишиной, одна тишина сменяется другой, третьей, и это разная тишина, и вот это такой гипнотический контакт с таким умным зрителем, который тянется к тебе, которого ты завоевал, - это такой особый вид радости и счастья творческого.
ЛАРСЕН: А вот этот умный зритель, он, наверное, ведь тоже умеет фильтровать эту фаст-фудную информацию, которая вокруг существует. А театр современный, он в состоянии как-то от нее оградиться? Сложно стало в театре в этом информационном потоке делать что-то, ну если не разумное, доброе, вечное, то хотя бы умное?
ЗАХАРОВ: Очень трудно. Вы знаете что, я большую часть жизни своей режиссерской потратил на борьбу с аппаратом цензурным, с партийными, тоталитарными жуткими всякими комиссиями, которые меня струнили, учили, как, что. Того гляди висел где-то на ниточке, на волоске, все время рассматривали вопросы о снятии. На это очень много времени затратил.
Наша жизнь вообще делится на до железного занавеса и после. Вот когда был железный занавес, тогда просто, если не противный спектакль идет, ну, какой-то нормальный, нету гадости никакой пафосной, ерунды никакой нет, это уже была победа и тебя близкие поздравляли и радовались. А сейчас придумать какой-то новый спектакль, недаром это стали называть "театральный проект", придумать проект, чтобы, во-первых, он заинтересовал, занял свое место, свою нишу, чтобы он заинтересовал зрителей, чтобы зрители пришли в театр… Я так говорю, меж тем, в Ленкоме я работаю почти 35 лет, и там всегда аншлаги. Всегда аншлаги. Хотя я понимаю, ничто не вечно. И каждый раз меня все равно это волнует - есть аншлаг, нет аншлага, и как вообще продаются билеты, меня всегда интересует. Хотя, тем не менее, ходят хорошо. Сейчас стало трудно. Сейчас стало трудно, потому что в Москве есть куда пойти. Знаете, был такой момент, вот железный занавес, темный город, а сейчас тебе и казино, и рестораны. Ресторанов столько, сколько Парижу и не снилось.
ЛАРСЕН: А в театральном мире кто для вас является таким, в хорошем смысле слова, соперником?
ЗАХАРОВ: Ну, наверное, я почитаю и даже уступаю первенство Петру Фоменко и Льву Додину в Санкт-Петербурге. Я считаю их на сегодняшний день выдающимися мастерами. Хотя я думаю, что и новое поколение режиссуры, уже нельзя говорить - молодой, просто другая волна, которую возглавляет Серебренников Кирилл, тоже для меня эта личность авторитетная. Есть еще несколько фамилий, которые меня интересуют.
КУЗИЧЕВ: Скажите, а вы откуда спектакли смотрите?
ЗАХАРОВ: Из 17-го ряда. У нас такой там есть проход. Я туда прихожу.
КУЗИЧЕВ: Каждый раз?
ЗАХАРОВ: Каждый раз я смотреть спектакль не могу. Но новый спектакль я смотрю раз 12-13 подряд. Потом делаю уже перерывы. Потому что это тяжелая работа.
...
КУЗИЧЕВ: Марк Анатольевич, извините, а вот, возвращаясь все-таки к кино, вы говорили про сложности, естественно, советского периода нашей жизни, про то, как вы боролись с многочисленными препонами на пути режиссера. Скажите, а как же вам удалось снять, например, такой фильм, как "Убить дракона"? Мы с Туттой вне эфира беседовали об этом и пытались понять: то ли язык сложноват, никто ничего не понял, то ли еще что?
ЗАХАРОВ: "Убить дракона" - это уже был период, когда была цензура, но она, вот я писал режиссерский сценарий, она еще была, я приступил к съемочному периоду, она уже почти была ликвидирована. И я снимал фильм, а уже вышло "Покаяние", замечательный фильм Абуладзе. И когда уже мы пришли к самому концу, вот тут Григорий Горин, с которым мы делали сценарий, как раз придумал финал с детьми, как мне кажется, вот здесь мы догнали время и поставили тот вопрос, который может и сегодня обсуждаться очень горячо и самым разнообразным образом. Будущее - это наши дети. Кого мы вырастим, зомби или нет? Вы знаете, жители ФРГ очень надеялись, что люди, которые придут к ним из ГДР после ликвидации стены, они будут так же хорошо работать. Потом они поняли, что они так работать не будут, но следующее поколение будет хорошо работать. Оказалось, что и следующее поколение не может хорошо работать. Да. Произошла какая-то, я не знаю...
КУЗИЧЕВ: Это генетическая развращенность?
ЗАХАРОВ: Да, да. Вы знаете, идеология марксистско-ленинская, она изменяет работу нейронов, мозговых клеток, как мне кажется. Я не писал работу на эту тему, но, понимаете, если сейчас по 38-й параллели северные корейцы и южные ликвидируют границу, там, наверное, какой-то хаос возникнет, беспорядки какие-то. Голодные люди, их шатает от голода, они увидят, как живут в Южной Корее. И возникнет, конечно, взаимная неприязнь. Но мало ли что возникнет. А вот я часто бываю в Германии, поэтому пример с немцами меня как-то очень обогатил, сразил, да, и удивил, конечно.
КУЗИЧЕВ: Скажите, за последние 30 лет, которые вы руководите театром, меняются же люди все равно, там идеология, не идеология - люди меняются. Вот мы несколько раз уже употребили слово "фаст-фуд". Ведь фаст-фуд - это же идеология современной жизни. Общество потребителей и все такое. Все очень ритмично, все очень быстро, все очень потребительски и все как бы цинично. В этом смысле люди, которые приходят в театр, они приходят в этот храм и становятся вновь, я без иронии это говорю, вновь людьми или отпечаток есть в зале?
ЗАХАРОВ: Я так не могу сказать. Вы знаете, это воспитательная роль театра. Раньше все время нам говорили в институте, и мы тоже иногда вначале, я тоже говорил: вот молодой герой, его путь. Нет. Забросить какие-то добрые семена в мозг, а там человек, кто сможет с ними как-то совладать и дать им прорасти во что-то такое, то да. Еще одну хочу умную вещь сказать неожиданно. Вы знаете, что все носятся с творчеством: творческий человек, режиссер, певец, композитор - ух! А вы знаете, просто построить семью, вырастить здоровыми детей, дать им хорошее образование, не устраивать жутких сцен, не портить им психику, вот так прожить - это труднее, чем поставить спектакль, фильм и даже сериал из 248 серий.
ЛАРСЕН: Просто по-хорошему сейчас уже можно нам с тобой сказать: все, нам нечего добавить к этому, потому что Марк Захаров сейчас в эфире выразил абсолютно глобальную концепцию человеческого бытия вообще. Мне один очень мудрый священник сказал: "Взрослые люди, они хороши тем, что они взрослые. Неважно, ты лепишь горшки или ставишь спектакли. Это отношение к жизни и мера ответственности, которую ты принимаешь на себя по отношению к близким, к делу, к земле, на которой ты живешь". Да? Сейчас это просто были слова взрослого человека. Не в плане возраста, а в плане зрелости такой.
КУЗИЧЕВ: А я неожиданно решил в театр сходить-таки.
ЛАРСЕН: Ура!
ЗАХАРОВ: Посмотрите новый спектакль, "Женитьба" называется. Играют все народные артисты, ни одного нет заслуженного. Все народные. Он смешной, он забавный. И Гоголь, оказалось, это я, в общем, недавно все-таки понял окончательно, что до Достоевского и до Чехова он выразил некоторые наши комплексы русского человека, некоторые наши химеры, некоторые свойства нашего подсознания, потому что Подколесин, который в конце выбрасывается в окно, выпрыгивает, не то что он не хочет жениться, он хочет что-то такое сделать. Вот пора, да, пора, пора. Как-то надо по-другому, как, я не знаю, то ли как Зурабов, монетизацию льгот, то ли как какую-то еще реформу, потом еще. А потом оказывается, что вообще только надо выпрыгнуть в окно и ждать, что президент скажет на это. Но я беру, значит, такие властные сферы, а я это и к себе отношу и к каким-то своим близким, знакомым людям, не облеченным такой властью. Тоже вот так, так, а потом как-то раз - и убежать.
КУЗИЧЕВ: Знаешь что, рассказ есть Селинджера "Хорошо ловится рыбка-бананка", там в финальной сцене герой сидит на диване, а жена его в это время красит ногти. Он достает пистолет из ящика и стреляется. Извините за этот мотив.
ЛАРСЕН: Ну, это химера американского общества...
Мы говорили о современности и всяких ее не самых позитивных особенностях, о современном зрителе. А ведь современные актеры, молодые актеры, которые к вам в театр приходят, они тоже ведь из этого контекста. И очень многие ведь сейчас сетуют, что не появляются такие звезды новые, как Абдулов, как Миронов.
ЗАХАРОВ: Они очень разные. Потом, вы знаете, что жизнь артиста, она причудливая, странная, рискованная очень, очень опасная.
ЛАРСЕН: Но они другие, чем те, с кем вы делали спектакли 20 лет назад?
ЗАХАРОВ: Сейчас студенты театрального института производят на меня впечатление более умных, более прагматично настроенных, хорошо образованных людей по сравнению с тем 20-летним обалдуем, которым я был когда-то. Я помню себя очень хорошо.
ЛАРСЕН: Но из 20-летних обалдуев частенько получаются гении. А из людей прагматических, мне кажется, просто получаются деловые люди.
ЗАХАРОВ: Не знаю. Нет. По-разному. Прагматический - я не беру, что это доминирует так, что подавляет человека его прагматизм.
ЛАРСЕН: Но вам с ними интересно?
ЗАХАРОВ: Мне интересно, да. Интересно. Знаете, Лев Троцкий сказал: «Молодежь - барометр партии!» - крикнул он однажды на одном митинге. Он вообще прав. Молодежь в возрасте юношеского максимализма, когда случаются революции, когда бьют стекла, переворачивают автомобили, это так от 14-15 лет до 25-26. Вот. Дальше из революции уходят обычно. Вот этот юношеский максимализм - это самое интересное и продуктивное время в жизни человека. Тогда и пишутся лучшие стихи и рождаются лучшие дети.
КУЗИЧЕВ: До 26 лет только?
ЗАХАРОВ: Вам можно.
ЛАРСЕН: А в одном из интервью вы сказали, что революцию лучше делать до 40 лет. Почему у вас так сократился возраст?
ЗАХАРОВ: Ну, немножечко я подсократил, потому что сейчас все-таки тяжелая революция, сейчас надо разбивать обязательно этими самыми палками, переворачивать автомобили. Тяжелое дело стало. Раньше просто из-за баррикады чего-то немножечко.
КУЗИЧЕВ: Вот вы пару раз слово «проект» упомянули с внутренней иронией, театральный проект. А может быть театр или театральный проект бизнес-проектом?
ЗАХАРОВ: Да, наверное.
КУЗИЧЕВ: Успешным?
ЗАХАРОВ: Да, да, можно. Вообще театром не обязательно может руководить режиссер, может руководить человек с таким менеджерским талантом очень хорошим, вот почему долго существовал МХАТ тот классический, потому что все-таки Станиславский был такой безумно вдохновенный, ну, не совсем так, но немножко огрубляю проблему, он был режиссер, а Немирович - он был больше не то чтобы администратор, он был продюсер, он был менеджер в широком смысле слова. Но с художественным уклоном, он обладал замечательным вкусом и был в чем-то умнее. Он рассказал и раскрыл прелесть чеховских пьес для Константина Сергеевича, которому сначала эти пьесы не понравились.
КУЗИЧЕВ: Знаете, мне пришло в голову. Помните, Гребенщиков пел в 70-х когда-то: поколение дворников и сторожей. А сейчас Марк Анатольевич сказал, наверное, ключевое слово сегодняшнего дня: менеджер. Поколение менеджеров и кого там еще? И продюсеров.
ЛАРСЕН: И прагматичных людей.
КУЗИЧЕВ: Поколение менеджеров и продюсеров.
ЛАРСЕН: Вы в том же интервью, уж простите, я пристально его прочла, говорили о том, что ваша задача в театре, помимо режиссирования, - вы некий психотерапевт, который постоянно делает энергетические инъекции своей труппе, да и зрителю.
ЗАХАРОВ: Это я переоценил свои возможности. Это иногда, вы знаете, так вот понимаешь, что главную роль играет молодой человек и что скоро вокруг него будут вспышки фоторепортеров, телевизионные камеры, будут спрашивать: ему брюнетки или блондинки больше нравятся? Что вы любите, жареную картошку или устриц? Вот здесь надо удержаться и остаться человеком, не сойти с ума как-то, спокойно все это пережить. Я должен сам сказать, что славу переживают очень трудно люди. Даже такие гиганты, как Юрий Гагарин. Он тяжело переживал, он травмировал себя, свое лицо. Ну, ладно.
ЛАРСЕН: А что вы делаете? Как вы помогаете им эти медные трубы пройти?
ЗАХАРОВ: Ну, я им рассказываю честно. Несколько курсов я, так сказать, выпустил из театрального института. Я им говорю: к сожалению, какая-то часть из вас, милых, дорогих, прекрасных, любимых уже мною людей, отсеется в связи с тем, что вы не сможете отрегулировать свои взаимоотношения с алкоголем. Это вещь сложная, от нее погибают, и тут ничего не сделаешь. Очень важное будет иметь значение, кого вы полюбите, кто будет женой или мужем. Это страшно важная вещь. Она просто недооценивается в педагогике в серьезном смысле.
ЛАРСЕН: А разве счастливый в личной жизни человек может по-настоящему быть большим творцом? Как-то принято считать, когда нам как следует плохо, мы хорошие пишем стихи.
КУЗИЧЕВ: А еще художник должен быть голоден всегда. Несчастлив и голоден. Это идеально вообще?
ЗАХАРОВ: Такой вечный спор, он при мне разворачивался между Папановым и Андреем Мироновым в Театре сатиры. Папанов защищал Москву, спал при 30-градусном морозе, получил тяжелое ранение. Он говорил: «Ну, что Андрюша? У Андрюши самая большая неприятность - черствое пирожное». Вот. А оказалось, нет. Оказалось, что дело не в питании. Александр Сергеевич Пушкин прилично питался в лицее. Но он сумел через свое сердце, я не хочу сравнивать Миронова и Пушкина, но Миронов поразил меня тем, и не только меня, но и многих зрителей, а потом миллионы людей тем, что он через свое сердце умел пропустить какие-то наши общие беды, страдания, надежды и радости. Вот. И делал это очень заразительно, выразительно, с хорошей иронией. И потом Анатолий Дмитриевич, уже когда я снимал «12 стульев», там уже он отнесся к Миронову серьезно, и они просто очень уважительно относились друг к другу.
ЛАРСЕН: А сами вы где черпаете энергию для себя лично и чтобы ее еще хватало на энергетические инъекции для ваших подопечных?
КУЗИЧЕВ: Может, в футболе?
ЗАХАРОВ: Да, я играл в футбол, когда был Филипп Янковский маленьким мальчишкой, он стоял на воротах, и я хорошо играл в футбол. И мне даже показалось, что артисты поначалу меня больше ценили как футболиста, а не как режиссера. Но, знаете, нет, наверное, сейчас не в футболе, сейчас иногда в разговорах каких-то человеческих, только не относящихся к театру. А иногда что-то бывает, что и ударит что-то свыше. Но это на самом деле даешь задание своему подсознанию, оно выдает что-то тебе, а тебе кажется, что это с самого верха.
КУЗИЧЕВ: А интенсивность прежняя? Она с годами не меняется?
ЗАХАРОВ: Пока у меня вроде бы нет, так мне кажется, во всяком случае. Единственное, что поменялось, вот, знаете, ушли люди какие-то близкие из жизни, Миронов вот. Последний Гриша Горин ушел, замечательный юморист, драматург. И вот это был последний человек, который мне мог сказать в театре: «Что ты делаешь? Это пошлость! Перестань! Как тебе не стыдно! Что ты, Марк, ну, возьми себя в руки. Ну что ты! У, гадость. Ну, гадость. Гадость и гадость». И сейчас таких нет людей. Поэтому немножко сложно.
ЛАРСЕН: А посмотреться в зеркало и самому себе в этом признаться не получается?
ЗАХАРОВ: Это очень трудно. Потом придти на спектакль какой-нибудь 124-й, посмотреть, и тогда поймешь, что да, хорошо бы его не было.
ЛАРСЕН: А какой спектакль у вас сейчас вызывает такие эмоции, что лучше его бы не было?
ЗАХАРОВ: Ну вы какие! Хотите, чтобы я выдавал тайны. Профессионально не имею права.
ЛАРСЕН: Уж вы признались, в общем-то…
ЗАХАРОВ: Нет, не будем. Это как код сейфа личного, нельзя. Цифры запомнить и никому не говорить, даже жене.
ЛАРСЕН: Не говорите. Спасибо, что хотя бы признали факт, что такой сейф существует.
ЗАХАРОВ: Конечно.
КУЗИЧЕВ: Вы помните изречение Ницше о том, что, я дословно не повторю, но смысл в том, что каждый имеет право учиться читать, портить не только литературу, но и саму мысль. У нас сейчас же писателей чуть ли не больше, чем читателей, так получилось. Вы согласны с этим высказыванием Ницше?
ЗАХАРОВ: Может быть. Хотя я сейчас очень увлечен одной книгой Владимира Сорокина, она называется «День опричника». И я сделал, три месяца я сидел, никогда я так не работал в жизни, сделал я инсценировку. Точнее, пьесу по мотивам этой повести или этой книги. Вот. Я думал, что это роман, он мне сказал: «Нет, давайте все-таки это будет повесть». Это стала повесть. Вот сегодня я уже окончательно все правки ее ввел, она распространяется служебным порядком среди артистов, и я жду с нетерпением, какая будет реакция у них. Потому что автор одобрил. А я считаю Сорокина удивительным, уникальным явлением в нашей литературе, хотя он может ужаснуть, он может отвратить, но он может и очаровать.
ЛАРСЕН: Согласна. Читать его иногда очень сложно. То есть будет спектакль?
ЗАХАРОВ: Будет спектакль.
КУЗИЧЕВ: Вот туда мы и пойдем.
ЗАХАРОВ: Если не будет революции, если все будут живы и все будет хорошо.
ЛАРСЕН: Одна моя знакомая, педагог вокальный, очень талантливый и опытный, когда сердится на своих учеников, говорит: «Ну, все понятно. У вокалистов вместо мозга резонаторы». А когда вы сердитесь на своих актеров, что у них вместо мозга?
ЗАХАРОВ: Вы знаете, я, в общем, ласково обращаюсь, потому что я из бывших артистов. И я знаю, что в начале пути, особенно молодые когда ребята, очень легко обидеть. И режиссеру особенно. Такая должность! Надо очень осторожно. А потом артист может достигнуть такого могущества, я это видел, когда он говорит: «Мне очень нравится, - говорит, скажем, продюсеру или совету попечителей, - мне нравится пьеса, нравится роль. А режиссера, пожалуйста, смените». Вот тогда будет! Евгений Павлович Леонов так имел право говорить. Сталлоне в Америке так говорит.
КУЗИЧЕВ: Ну, вы сравнили!
ЗАХАРОВ: Леонов - великий русский артист.
КУЗИЧЕВ: А Сталлоне кто такой?
ЗАХАРОВ: Сталлоне для них это тоже большая…
ЛАРСЕН: А это вообще допустимо все-таки в театре - такое своенравие пусть даже великого артиста? Или все-таки должна быть безусловная диктатура режиссера?
ЗАХАРОВ: Нет, бывают случаи, конечно, редкие. Они не предаются огласке особой, их как-то стараются сохранить в стенах театра. Но бывает, когда режиссер, особенно начинающий, вызывает у ведущих артистов некоторую неприязнь. Во всяком случае, когда я пришел в Театр сатиры и сделал такую экспликацию, рассказал, какой будет спектакль «Доходное место». Этот спектакль мне принес некую известность, во всяком случае в Москве, и я стал режиссером уже профессионального театра, а не студенческого театра МГУ. И вот когда я сделал эту экспликацию, мне показалось, что я очень хорошо рассказал, какой это будет спектакль замечательный, на что любимая моя «баушка» («баушка» - мы ее все потом звали), Татьяна Ивановна Пельтцер после паузы сказала: «Ну что же это получается в жизни? Как только человек ничего не умеет, ничего не может, так сразу в режиссуру».
ЛАРСЕН: Как она вас окрестила в профессию.
ЗАХАРОВ: Она меня окрестила.
КУЗИЧЕВ: Обиделись, нет?
ЗАХАРОВ: Нет, я не обиделся. Конечно, был глуп, перевел в шутку.
КУЗИЧЕВ: А руки не опустились? Как это можно вообще работать после этого?
ЗАХАРОВ: Нет, я был уверен, что это будет хороший спектакль и она будет хорошо играть. Была какая-то отвага, идущая от студенческого театра. Да ведь, в общем, дилетанты, которые выходят оттуда, заряженные вот этим юношеским максимализмом революционным, они очень в себе уверены. Там ведь родился КВН, в этом месте, где я занимался со студентами. Это дом культуры гуманитарных вузов, гуманитарных факультетов Московского государственного университета на Моховой. Там сейчас церковь. Но там был оркестр, Толя Кремер стал работать в конце концов дирижером в Театре оперетты. Там был КВН изобретен Рутбергом, Розовским и Аксельродом. Из КВНа вышло все руководство нынешнее телевизионное или почти все. Вот. И это юношеский максимализм.
ЛАРСЕН: Получается, что из юношеского максимализма рождаются максимальные великие артисты, режиссеры.
КУЗИЧЕВ: Кстати, об артистах. Марк Анатольевич оговорился: я, говорит, сам из актеров из бывших. Я процитирую вопрос с форума: «А кому вы из своих актеров доверили бы постановку спектакля? Оцените режиссерский дебют в Ленкоме Олега Янковского».
ЗАХАРОВ: Я, кстати, все время его уговариваю поставить чего-нибудь. Вот Янковскому я бы доверил. Во-первых, он хорошо снял вместе с Аграновичем фильм. Потом вообще он с таким режиссерским глазом. Еще у нас был недавно погибший, ушедший из жизни Абдулов Александр Гаврилович. Вот у него было такое режиссерское мышление очень неплохое. Он какие-то вещи подарил замечательным образом. Мы репетировали «Женитьбу Фигаро», там врывается граф, его, значит, обманывают, ему кажется, что кто-то у графини в туалетной комнате, и он говорит, что «тогда я сломаю сейчас эту дверь». И вошел на репетицию, так влетел Абдулов, любопытно он всегда ходил: «Зачем ломать? Надо взорвать. Взорвать! Динамит!» И мы взрываем.
...
[показать] [показать] [показать] [показать]
[показать] [показать] [показать] [показать]
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Это цитата сообщения РЕТРОкалейдоскоп_ВампИРы Оригинальное сообщение
Зачем ходить в театр?
[показать]....
КУЗИЧЕВ: У нас сейчас, знаете, минута идиотского вопроса. Можно дурацкий вопрос?
ЗАХАРОВ: Да, конечно. И мне тогда оставьте возможность на такие же дурацкие ответы.
ЛАРСЕН: Будьте любезны. Потому что мы должны признаться вам с Толей, что мы очень плохо разбираемся в театре, хотя, безусловно, конечно, знаем и Ленком, и ваших актеров, и спектакли ваши, конечно, видели. Но мы не истовствуем, мы не театралы. Поэтому мы можем задавать дурацкие вопросы.
КУЗИЧЕВ: Марк Анатольевич, зачем ходить в театр?
ЗАХАРОВ: В театр ходить? Вот зачем слушать музыку? Совсем вроде бессмысленное дело. Здесь сюжет узнаешь и какую-то историю тебе расскажут. Это какое-то питание для нашего сознания, для наших мозгов, для нашего подсознания, для нашего организма, который может потом аккумулировать те семена, которые заброшены тебе, зрителю, со сцены. И они потом когда-то прорастут в какие-то добрые, человеческие намерения. Вот этим я себя в какой-то степени утешаю.
ЛАРСЕН: Но ведь питание у нас сейчас и в буквальном-то смысле слова в большей степени фаст-фуд, и что уж говорить об искусстве? В основном-то народ предпочитает питаться сериалами. Поход в театр - это такой деликатес. И не всем даже доступен.
ЗАХАРОВ: К сожалению, да. Поэтому стало очень трудно теперь выбирать названия своей работы, театрального проекта, как теперь говорят. Раньше было проще. А сейчас такой шквал информационный обрушивается на людей, они так много всего видят, они так устают, даже не отдавая себе в этом отчета, от того количества телевизионной продукции по разным каналам, от Интернета, от радио. Мы находимся в пространстве, которое просто пронизано информацией. У нас нету ни одного кубического сантиметра, который был бы свободен от информации.
ЛАРСЕН: А вы умеете для себя лично ее фильтровать? Вот как вы все-таки зерна от плевел отделяете?
ЗАХАРОВ: Ну, я, в общем, не смотрю сериалы. Я смотрю выборочно. Я, конечно, так не могу прилипнуть. Я могу прилипнуть к футболу, могу прилипнуть к интересной аналитической беседе, скажем, новостные программы меня могут захватить. Но, пожалуй, все. Какие-то фильмы, которые с чем-то связаны, или с какими-то воспоминаниями или просто с тем, что они сегодня в мире производят большое впечатление, из любопытства профессионального я посмотрю.
ЛАРСЕН: Не могу не спросить, раз уж вы сказали, что все-таки вы интересуетесь современным кинематографом, что любопытного на вас произвело впечатление из последних кино, о которых говорили в мире?
ЗАХАРОВ: Это я буду долго выбирать, долго взвешивать.
ЛАРСЕН: А что вы вообще любите?
ЗАХАРОВ: Есть фильм, который на меня произвел, я точно понимаю, что это, наверное, самое сильное впечатление, которое я получил от кинематографа. Это в свое время появился у нас в закрытых просмотрах сначала, сейчас его можно посмотреть, "Пролетая над гнездом кукушки" Милоша Формана с Николсоном. Во-первых, огромная симпатия к славянину, который единственный сумел пробиться в Голливуд и доказать, что он может там работать. Всем остальным все-таки это не очень удавалось. Вот. И фильм удивительно был ко времени, к месту, к тем настроениям, которые были в тот момент. Это, наверное, самое сильное впечатление от кинематографа.
КУЗИЧЕВ: Марк Анатольевич, можно вернемся к ответу неожиданно умному на мой идиотский вопрос. Смотрите, вы сказали про питание, про подпитывание. Извините за занудство. Если я правильно понимаю, речь же ведь не о фабуле, не о сюжете. Ее, как правило, можно, возвращаясь к Голливуду, изложить двумя строчками. Ну, такой сюжет: Гамлет приехал, всех убили, до свидания. Соответственно, значит, мы подпитываемся от какой-то эмоции актера, который вот на тебя со сцены дышит. А сюжет неважен.
ЛАРСЕН: Ну как неважен?
КУЗИЧЕВ: Ну а при чем тут? Мы же не за фабулой следим. Мы его знаем наизусть.
ЛАРСЕН: Но все равно в этом есть какая-то мораль, какая-то идея, какой-то жизнеутверждающий пафос.
ЗАХАРОВ: Во МХАТе зафиксировано было в старом, 17 раз смотрел Иосиф Виссарионович Сталин "Дни Турбиных". Вот. Я так понимаю, что после 5-6 раза он уже понимал содержание, через там несколько спектаклей осваивал весь причинно-следственный ряд. Но было там еще что-то такое, что он получал и очень ценил. Ну, может быть, Сталина не стоит упоминать сейчас. Но человек действительно облучается. Но это, конечно, редко. Это надо хороший спектакль, хороший артист. Это должна быть такая не среднестатистическая театральная акция, а театральная акция, которая бы несла действительно очень большой заряд. У меня в детстве такое было, "Синюю птицу" я смотрел во МХАТе. Вот, я думаю, что она и определила мое будущее. Я думаю, что и те люди, которые стали хирургами, домохозяйками, шоферами, инженерами, летчиками, они, эти маленькие ребята, которые смотрели, они какую-то получали очень ценную информацию. Было что-то очень таинственное, радостное, притягательное. И необъяснимое. Какой-то был праздник, какая-то была радость.
ЛАРСЕН: Может быть, это называется вдохновением? Может быть, божественная энергия это и есть вдохновение?
КУЗИЧЕВ: Вдохновение зрителя - ты имеешь в виду?
ЛАРСЕН: Вдохновение артиста, переданное зрителю.
КУЗИЧЕВ: А интересно, зрителю нужно что-нибудь типа вдохновения, когда смотрит спектакль? Может быть, хотя бы готовность или что-нибудь в этом роде?
ЗАХАРОВ: Самое интересное, это когда та энергия, которая концентрируется на сцене, идет в зрительный зал, и оттуда артист получает, он ее чувствует, эту энергию. Или он ее не чувствует. По-разному складывается жизнь у актера в театре. Но вот когда вдруг 800 человек, у нас в зале 800 человек, когда они начинают не то чтобы одинаково жить, но они начинают одинаково, в какой-то степени, вместе какими-то энергетическими волнами существовать, когда смех сменяется тишиной, одна тишина сменяется другой, третьей, и это разная тишина, и вот это такой гипнотический контакт с таким умным зрителем, который тянется к тебе, которого ты завоевал, - это такой особый вид радости и счастья творческого.
ЛАРСЕН: А вот этот умный зритель, он, наверное, ведь тоже умеет фильтровать эту фаст-фудную информацию, которая вокруг существует. А театр современный, он в состоянии как-то от нее оградиться? Сложно стало в театре в этом информационном потоке делать что-то, ну если не разумное, доброе, вечное, то хотя бы умное?
ЗАХАРОВ: Очень трудно. Вы знаете что, я большую часть жизни своей режиссерской потратил на борьбу с аппаратом цензурным, с партийными, тоталитарными жуткими всякими комиссиями, которые меня струнили, учили, как, что. Того гляди висел где-то на ниточке, на волоске, все время рассматривали вопросы о снятии. На это очень много времени затратил.
Наша жизнь вообще делится на до железного занавеса и после. Вот когда был железный занавес, тогда просто, если не противный спектакль идет, ну, какой-то нормальный, нету гадости никакой пафосной, ерунды никакой нет, это уже была победа и тебя близкие поздравляли и радовались. А сейчас придумать какой-то новый спектакль, недаром это стали называть "театральный проект", придумать проект, чтобы, во-первых, он заинтересовал, занял свое место, свою нишу, чтобы он заинтересовал зрителей, чтобы зрители пришли в театр… Я так говорю, меж тем, в Ленкоме я работаю почти 35 лет, и там всегда аншлаги. Всегда аншлаги. Хотя я понимаю, ничто не вечно. И каждый раз меня все равно это волнует - есть аншлаг, нет аншлага, и как вообще продаются билеты, меня всегда интересует. Хотя, тем не менее, ходят хорошо. Сейчас стало трудно. Сейчас стало трудно, потому что в Москве есть куда пойти. Знаете, был такой момент, вот железный занавес, темный город, а сейчас тебе и казино, и рестораны. Ресторанов столько, сколько Парижу и не снилось.
ЛАРСЕН: А в театральном мире кто для вас является таким, в хорошем смысле слова, соперником?
ЗАХАРОВ: Ну, наверное, я почитаю и даже уступаю первенство Петру Фоменко и Льву Додину в Санкт-Петербурге. Я считаю их на сегодняшний день выдающимися мастерами. Хотя я думаю, что и новое поколение режиссуры, уже нельзя говорить - молодой, просто другая волна, которую возглавляет Серебренников Кирилл, тоже для меня эта личность авторитетная. Есть еще несколько фамилий, которые меня интересуют.
КУЗИЧЕВ: Скажите, а вы откуда спектакли смотрите?
ЗАХАРОВ: Из 17-го ряда. У нас такой там есть проход. Я туда прихожу.
КУЗИЧЕВ: Каждый раз?
ЗАХАРОВ: Каждый раз я смотреть спектакль не могу. Но новый спектакль я смотрю раз 12-13 подряд. Потом делаю уже перерывы. Потому что это тяжелая работа.
...
КУЗИЧЕВ: Марк Анатольевич, извините, а вот, возвращаясь все-таки к кино, вы говорили про сложности, естественно, советского периода нашей жизни, про то, как вы боролись с многочисленными препонами на пути режиссера. Скажите, а как же вам удалось снять, например, такой фильм, как "Убить дракона"? Мы с Туттой вне эфира беседовали об этом и пытались понять: то ли язык сложноват, никто ничего не понял, то ли еще что?
ЗАХАРОВ: "Убить дракона" - это уже был период, когда была цензура, но она, вот я писал режиссерский сценарий, она еще была, я приступил к съемочному периоду, она уже почти была ликвидирована. И я снимал фильм, а уже вышло "Покаяние", замечательный фильм Абуладзе. И когда уже мы пришли к самому концу, вот тут Григорий Горин, с которым мы делали сценарий, как раз придумал финал с детьми, как мне кажется, вот здесь мы догнали время и поставили тот вопрос, который может и сегодня обсуждаться очень горячо и самым разнообразным образом. Будущее - это наши дети. Кого мы вырастим, зомби или нет? Вы знаете, жители ФРГ очень надеялись, что люди, которые придут к ним из ГДР после ликвидации стены, они будут так же хорошо работать. Потом они поняли, что они так работать не будут, но следующее поколение будет хорошо работать. Оказалось, что и следующее поколение не может хорошо работать. Да. Произошла какая-то, я не знаю...
КУЗИЧЕВ: Это генетическая развращенность?
ЗАХАРОВ: Да, да. Вы знаете, идеология марксистско-ленинская, она изменяет работу нейронов, мозговых клеток, как мне кажется. Я не писал работу на эту тему, но, понимаете, если сейчас по 38-й параллели северные корейцы и южные ликвидируют границу, там, наверное, какой-то хаос возникнет, беспорядки какие-то. Голодные люди, их шатает от голода, они увидят, как живут в Южной Корее. И возникнет, конечно, взаимная неприязнь. Но мало ли что возникнет. А вот я часто бываю в Германии, поэтому пример с немцами меня как-то очень обогатил, сразил, да, и удивил, конечно.
КУЗИЧЕВ: Скажите, за последние 30 лет, которые вы руководите театром, меняются же люди все равно, там идеология, не идеология - люди меняются. Вот мы несколько раз уже употребили слово "фаст-фуд". Ведь фаст-фуд - это же идеология современной жизни. Общество потребителей и все такое. Все очень ритмично, все очень быстро, все очень потребительски и все как бы цинично. В этом смысле люди, которые приходят в театр, они приходят в этот храм и становятся вновь, я без иронии это говорю, вновь людьми или отпечаток есть в зале?
ЗАХАРОВ: Я так не могу сказать. Вы знаете, это воспитательная роль театра. Раньше все время нам говорили в институте, и мы тоже иногда вначале, я тоже говорил: вот молодой герой, его путь. Нет. Забросить какие-то добрые семена в мозг, а там человек, кто сможет с ними как-то совладать и дать им прорасти во что-то такое, то да. Еще одну хочу умную вещь сказать неожиданно. Вы знаете, что все носятся с творчеством: творческий человек, режиссер, певец, композитор - ух! А вы знаете, просто построить семью, вырастить здоровыми детей, дать им хорошее образование, не устраивать жутких сцен, не портить им психику, вот так прожить - это труднее, чем поставить спектакль, фильм и даже сериал из 248 серий.
ЛАРСЕН: Просто по-хорошему сейчас уже можно нам с тобой сказать: все, нам нечего добавить к этому, потому что Марк Захаров сейчас в эфире выразил абсолютно глобальную концепцию человеческого бытия вообще. Мне один очень мудрый священник сказал: "Взрослые люди, они хороши тем, что они взрослые. Неважно, ты лепишь горшки или ставишь спектакли. Это отношение к жизни и мера ответственности, которую ты принимаешь на себя по отношению к близким, к делу, к земле, на которой ты живешь". Да? Сейчас это просто были слова взрослого человека. Не в плане возраста, а в плане зрелости такой.
КУЗИЧЕВ: А я неожиданно решил в театр сходить-таки.
ЛАРСЕН: Ура!
ЗАХАРОВ: Посмотрите новый спектакль, "Женитьба" называется. Играют все народные артисты, ни одного нет заслуженного. Все народные. Он смешной, он забавный. И Гоголь, оказалось, это я, в общем, недавно все-таки понял окончательно, что до Достоевского и до Чехова он выразил некоторые наши комплексы русского человека, некоторые наши химеры, некоторые свойства нашего подсознания, потому что Подколесин, который в конце выбрасывается в окно, выпрыгивает, не то что он не хочет жениться, он хочет что-то такое сделать. Вот пора, да, пора, пора. Как-то надо по-другому, как, я не знаю, то ли как Зурабов, монетизацию льгот, то ли как какую-то еще реформу, потом еще. А потом оказывается, что вообще только надо выпрыгнуть в окно и ждать, что президент скажет на это. Но я беру, значит, такие властные сферы, а я это и к себе отношу и к каким-то своим близким, знакомым людям, не облеченным такой властью. Тоже вот так, так, а потом как-то раз - и убежать.
КУЗИЧЕВ: Знаешь что, рассказ есть Селинджера "Хорошо ловится рыбка-бананка", там в финальной сцене герой сидит на диване, а жена его в это время красит ногти. Он достает пистолет из ящика и стреляется. Извините за этот мотив.
ЛАРСЕН: Ну, это химера американского общества...
Мы говорили о современности и всяких ее не самых позитивных особенностях, о современном зрителе. А ведь современные актеры, молодые актеры, которые к вам в театр приходят, они тоже ведь из этого контекста. И очень многие ведь сейчас сетуют, что не появляются такие звезды новые, как Абдулов, как Миронов.
ЗАХАРОВ: Они очень разные. Потом, вы знаете, что жизнь артиста, она причудливая, странная, рискованная очень, очень опасная.
ЛАРСЕН: Но они другие, чем те, с кем вы делали спектакли 20 лет назад?
ЗАХАРОВ: Сейчас студенты театрального института производят на меня впечатление более умных, более прагматично настроенных, хорошо образованных людей по сравнению с тем 20-летним обалдуем, которым я был когда-то. Я помню себя очень хорошо.
ЛАРСЕН: Но из 20-летних обалдуев частенько получаются гении. А из людей прагматических, мне кажется, просто получаются деловые люди.
ЗАХАРОВ: Не знаю. Нет. По-разному. Прагматический - я не беру, что это доминирует так, что подавляет человека его прагматизм.
ЛАРСЕН: Но вам с ними интересно?
ЗАХАРОВ: Мне интересно, да. Интересно. Знаете, Лев Троцкий сказал: «Молодежь - барометр партии!» - крикнул он однажды на одном митинге. Он вообще прав. Молодежь в возрасте юношеского максимализма, когда случаются революции, когда бьют стекла, переворачивают автомобили, это так от 14-15 лет до 25-26. Вот. Дальше из революции уходят обычно. Вот этот юношеский максимализм - это самое интересное и продуктивное время в жизни человека. Тогда и пишутся лучшие стихи и рождаются лучшие дети.
КУЗИЧЕВ: До 26 лет только?
ЗАХАРОВ: Вам можно.
ЛАРСЕН: А в одном из интервью вы сказали, что революцию лучше делать до 40 лет. Почему у вас так сократился возраст?
ЗАХАРОВ: Ну, немножечко я подсократил, потому что сейчас все-таки тяжелая революция, сейчас надо разбивать обязательно этими самыми палками, переворачивать автомобили. Тяжелое дело стало. Раньше просто из-за баррикады чего-то немножечко.
КУЗИЧЕВ: Вот вы пару раз слово «проект» упомянули с внутренней иронией, театральный проект. А может быть театр или театральный проект бизнес-проектом?
ЗАХАРОВ: Да, наверное.
КУЗИЧЕВ: Успешным?
ЗАХАРОВ: Да, да, можно. Вообще театром не обязательно может руководить режиссер, может руководить человек с таким менеджерским талантом очень хорошим, вот почему долго существовал МХАТ тот классический, потому что все-таки Станиславский был такой безумно вдохновенный, ну, не совсем так, но немножко огрубляю проблему, он был режиссер, а Немирович - он был больше не то чтобы администратор, он был продюсер, он был менеджер в широком смысле слова. Но с художественным уклоном, он обладал замечательным вкусом и был в чем-то умнее. Он рассказал и раскрыл прелесть чеховских пьес для Константина Сергеевича, которому сначала эти пьесы не понравились.
КУЗИЧЕВ: Знаете, мне пришло в голову. Помните, Гребенщиков пел в 70-х когда-то: поколение дворников и сторожей. А сейчас Марк Анатольевич сказал, наверное, ключевое слово сегодняшнего дня: менеджер. Поколение менеджеров и кого там еще? И продюсеров.
ЛАРСЕН: И прагматичных людей.
КУЗИЧЕВ: Поколение менеджеров и продюсеров.
ЛАРСЕН: Вы в том же интервью, уж простите, я пристально его прочла, говорили о том, что ваша задача в театре, помимо режиссирования, - вы некий психотерапевт, который постоянно делает энергетические инъекции своей труппе, да и зрителю.
ЗАХАРОВ: Это я переоценил свои возможности. Это иногда, вы знаете, так вот понимаешь, что главную роль играет молодой человек и что скоро вокруг него будут вспышки фоторепортеров, телевизионные камеры, будут спрашивать: ему брюнетки или блондинки больше нравятся? Что вы любите, жареную картошку или устриц? Вот здесь надо удержаться и остаться человеком, не сойти с ума как-то, спокойно все это пережить. Я должен сам сказать, что славу переживают очень трудно люди. Даже такие гиганты, как Юрий Гагарин. Он тяжело переживал, он травмировал себя, свое лицо. Ну, ладно.
ЛАРСЕН: А что вы делаете? Как вы помогаете им эти медные трубы пройти?
ЗАХАРОВ: Ну, я им рассказываю честно. Несколько курсов я, так сказать, выпустил из театрального института. Я им говорю: к сожалению, какая-то часть из вас, милых, дорогих, прекрасных, любимых уже мною людей, отсеется в связи с тем, что вы не сможете отрегулировать свои взаимоотношения с алкоголем. Это вещь сложная, от нее погибают, и тут ничего не сделаешь. Очень важное будет иметь значение, кого вы полюбите, кто будет женой или мужем. Это страшно важная вещь. Она просто недооценивается в педагогике в серьезном смысле.
ЛАРСЕН: А разве счастливый в личной жизни человек может по-настоящему быть большим творцом? Как-то принято считать, когда нам как следует плохо, мы хорошие пишем стихи.
КУЗИЧЕВ: А еще художник должен быть голоден всегда. Несчастлив и голоден. Это идеально вообще?
ЗАХАРОВ: Такой вечный спор, он при мне разворачивался между Папановым и Андреем Мироновым в Театре сатиры. Папанов защищал Москву, спал при 30-градусном морозе, получил тяжелое ранение. Он говорил: «Ну, что Андрюша? У Андрюши самая большая неприятность - черствое пирожное». Вот. А оказалось, нет. Оказалось, что дело не в питании. Александр Сергеевич Пушкин прилично питался в лицее. Но он сумел через свое сердце, я не хочу сравнивать Миронова и Пушкина, но Миронов поразил меня тем, и не только меня, но и многих зрителей, а потом миллионы людей тем, что он через свое сердце умел пропустить какие-то наши общие беды, страдания, надежды и радости. Вот. И делал это очень заразительно, выразительно, с хорошей иронией. И потом Анатолий Дмитриевич, уже когда я снимал «12 стульев», там уже он отнесся к Миронову серьезно, и они просто очень уважительно относились друг к другу.
ЛАРСЕН: А сами вы где черпаете энергию для себя лично и чтобы ее еще хватало на энергетические инъекции для ваших подопечных?
КУЗИЧЕВ: Может, в футболе?
ЗАХАРОВ: Да, я играл в футбол, когда был Филипп Янковский маленьким мальчишкой, он стоял на воротах, и я хорошо играл в футбол. И мне даже показалось, что артисты поначалу меня больше ценили как футболиста, а не как режиссера. Но, знаете, нет, наверное, сейчас не в футболе, сейчас иногда в разговорах каких-то человеческих, только не относящихся к театру. А иногда что-то бывает, что и ударит что-то свыше. Но это на самом деле даешь задание своему подсознанию, оно выдает что-то тебе, а тебе кажется, что это с самого верха.
КУЗИЧЕВ: А интенсивность прежняя? Она с годами не меняется?
ЗАХАРОВ: Пока у меня вроде бы нет, так мне кажется, во всяком случае. Единственное, что поменялось, вот, знаете, ушли люди какие-то близкие из жизни, Миронов вот. Последний Гриша Горин ушел, замечательный юморист, драматург. И вот это был последний человек, который мне мог сказать в театре: «Что ты делаешь? Это пошлость! Перестань! Как тебе не стыдно! Что ты, Марк, ну, возьми себя в руки. Ну что ты! У, гадость. Ну, гадость. Гадость и гадость». И сейчас таких нет людей. Поэтому немножко сложно.
ЛАРСЕН: А посмотреться в зеркало и самому себе в этом признаться не получается?
ЗАХАРОВ: Это очень трудно. Потом придти на спектакль какой-нибудь 124-й, посмотреть, и тогда поймешь, что да, хорошо бы его не было.
ЛАРСЕН: А какой спектакль у вас сейчас вызывает такие эмоции, что лучше его бы не было?
ЗАХАРОВ: Ну вы какие! Хотите, чтобы я выдавал тайны. Профессионально не имею права.
ЛАРСЕН: Уж вы признались, в общем-то…
ЗАХАРОВ: Нет, не будем. Это как код сейфа личного, нельзя. Цифры запомнить и никому не говорить, даже жене.
ЛАРСЕН: Не говорите. Спасибо, что хотя бы признали факт, что такой сейф существует.
ЗАХАРОВ: Конечно.
КУЗИЧЕВ: Вы помните изречение Ницше о том, что, я дословно не повторю, но смысл в том, что каждый имеет право учиться читать, портить не только литературу, но и саму мысль. У нас сейчас же писателей чуть ли не больше, чем читателей, так получилось. Вы согласны с этим высказыванием Ницше?
ЗАХАРОВ: Может быть. Хотя я сейчас очень увлечен одной книгой Владимира Сорокина, она называется «День опричника». И я сделал, три месяца я сидел, никогда я так не работал в жизни, сделал я инсценировку. Точнее, пьесу по мотивам этой повести или этой книги. Вот. Я думал, что это роман, он мне сказал: «Нет, давайте все-таки это будет повесть». Это стала повесть. Вот сегодня я уже окончательно все правки ее ввел, она распространяется служебным порядком среди артистов, и я жду с нетерпением, какая будет реакция у них. Потому что автор одобрил. А я считаю Сорокина удивительным, уникальным явлением в нашей литературе, хотя он может ужаснуть, он может отвратить, но он может и очаровать.
ЛАРСЕН: Согласна. Читать его иногда очень сложно. То есть будет спектакль?
ЗАХАРОВ: Будет спектакль.
КУЗИЧЕВ: Вот туда мы и пойдем.
ЗАХАРОВ: Если не будет революции, если все будут живы и все будет хорошо.
ЛАРСЕН: Одна моя знакомая, педагог вокальный, очень талантливый и опытный, когда сердится на своих учеников, говорит: «Ну, все понятно. У вокалистов вместо мозга резонаторы». А когда вы сердитесь на своих актеров, что у них вместо мозга?
ЗАХАРОВ: Вы знаете, я, в общем, ласково обращаюсь, потому что я из бывших артистов. И я знаю, что в начале пути, особенно молодые когда ребята, очень легко обидеть. И режиссеру особенно. Такая должность! Надо очень осторожно. А потом артист может достигнуть такого могущества, я это видел, когда он говорит: «Мне очень нравится, - говорит, скажем, продюсеру или совету попечителей, - мне нравится пьеса, нравится роль. А режиссера, пожалуйста, смените». Вот тогда будет! Евгений Павлович Леонов так имел право говорить. Сталлоне в Америке так говорит.
КУЗИЧЕВ: Ну, вы сравнили!
ЗАХАРОВ: Леонов - великий русский артист.
КУЗИЧЕВ: А Сталлоне кто такой?
ЗАХАРОВ: Сталлоне для них это тоже большая…
ЛАРСЕН: А это вообще допустимо все-таки в театре - такое своенравие пусть даже великого артиста? Или все-таки должна быть безусловная диктатура режиссера?
ЗАХАРОВ: Нет, бывают случаи, конечно, редкие. Они не предаются огласке особой, их как-то стараются сохранить в стенах театра. Но бывает, когда режиссер, особенно начинающий, вызывает у ведущих артистов некоторую неприязнь. Во всяком случае, когда я пришел в Театр сатиры и сделал такую экспликацию, рассказал, какой будет спектакль «Доходное место». Этот спектакль мне принес некую известность, во всяком случае в Москве, и я стал режиссером уже профессионального театра, а не студенческого театра МГУ. И вот когда я сделал эту экспликацию, мне показалось, что я очень хорошо рассказал, какой это будет спектакль замечательный, на что любимая моя «баушка» («баушка» - мы ее все потом звали), Татьяна Ивановна Пельтцер после паузы сказала: «Ну что же это получается в жизни? Как только человек ничего не умеет, ничего не может, так сразу в режиссуру».
ЛАРСЕН: Как она вас окрестила в профессию.
ЗАХАРОВ: Она меня окрестила.
КУЗИЧЕВ: Обиделись, нет?
ЗАХАРОВ: Нет, я не обиделся. Конечно, был глуп, перевел в шутку.
КУЗИЧЕВ: А руки не опустились? Как это можно вообще работать после этого?
ЗАХАРОВ: Нет, я был уверен, что это будет хороший спектакль и она будет хорошо играть. Была какая-то отвага, идущая от студенческого театра. Да ведь, в общем, дилетанты, которые выходят оттуда, заряженные вот этим юношеским максимализмом революционным, они очень в себе уверены. Там ведь родился КВН, в этом месте, где я занимался со студентами. Это дом культуры гуманитарных вузов, гуманитарных факультетов Московского государственного университета на Моховой. Там сейчас церковь. Но там был оркестр, Толя Кремер стал работать в конце концов дирижером в Театре оперетты. Там был КВН изобретен Рутбергом, Розовским и Аксельродом. Из КВНа вышло все руководство нынешнее телевизионное или почти все. Вот. И это юношеский максимализм.
ЛАРСЕН: Получается, что из юношеского максимализма рождаются максимальные великие артисты, режиссеры.
КУЗИЧЕВ: Кстати, об артистах. Марк Анатольевич оговорился: я, говорит, сам из актеров из бывших. Я процитирую вопрос с форума: «А кому вы из своих актеров доверили бы постановку спектакля? Оцените режиссерский дебют в Ленкоме Олега Янковского».
ЗАХАРОВ: Я, кстати, все время его уговариваю поставить чего-нибудь. Вот Янковскому я бы доверил. Во-первых, он хорошо снял вместе с Аграновичем фильм. Потом вообще он с таким режиссерским глазом. Еще у нас был недавно погибший, ушедший из жизни Абдулов Александр Гаврилович. Вот у него было такое режиссерское мышление очень неплохое. Он какие-то вещи подарил замечательным образом. Мы репетировали «Женитьбу Фигаро», там врывается граф, его, значит, обманывают, ему кажется, что кто-то у графини в туалетной комнате, и он говорит, что «тогда я сломаю сейчас эту дверь». И вошел на репетицию, так влетел Абдулов, любопытно он всегда ходил: «Зачем ломать? Надо взорвать. Взорвать! Динамит!» И мы взрываем.
...
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]
[показать]Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Зачем ходить в театр? | Вадим_Гроссман - Дневник посвящён театру и кино. |
Лента друзей Вадим_Гроссман
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»