Аутист.

 

Поэзия прекрасной - Аутист.

the strongest affection

i watch the open flame ©

арт-хаосный ужас воющих вен,
гноящихся болью белой,
взбухает горячей онковолной,
и лопается чешуя -
в груди погибает небесная рыба,
которая тоже я,
которая носит останки-обноски
смертельно больного тела.
но я не звонил в поднебесья 03,
на створке окна повис
и выглянул вниз, сквозняками умытый.
там, призрачны и далеки,
дымок-огонёк к губам поносили
не люди, а маяки,
им мелких снежинок горсть
летела в лицо, и грыз
мороз их светлые лбы,
цвёл инеем каждый гвоздь,
пеньковых качелей тугое веселье
плясало на фонарях,
и грязным пятном  маячила ночь
в пустых стеклянных глазах
тысячеваттных звёзд.

oct. 5, 2009
 

недоbuddha

теперь длилось уже не одиночество.
вдруг наступило, как ему показалось, последнее его удушье ©

такая боль
не вырастает в стихи.
из боли такой вообще ничего не растёт.
не редкая птица, – до середины реки
дотопав едва ли, ныряю под глянцевый лёд.
но ужас простой невозможности утонуть
чернее разбитых стёкол твоих зрачков.
в пустое куда-нибудь долгий обратный путь
уродует тишь никем не услышанных слов,
невиданных снов, нехоженых божьих крыш,
никем не заплаканных белых спокойных стен.
ты - маленький Будда, знаешь всё и молчишь,
учи меня, как умереть -
так, чтобы насовсем.
 

optical illusion

человек без пальто, без перчаток и шляпы
в этот пасмурный день, в этот ветреный день
плакал в грустном парадном, и капало на пол,
на ботинки в пыли, на ладони. ничем
не кончалась кривая цветной киноленты,
голосам не хватало нот выше ноля.
за последние граммы последние центы
он отдал с тихим сердцем, неважно, что зря -
он увидел сквозь раны в январском тумане
в полусне, распахнувшемся, ржаво скрипя:
что-то вроде вина в уцелевшем стакане,
а по правую руку -
кто-то вроде тебя.

remission 2

это  не совсем  болезнь. похоже на болезнь, но не болезнь.
это  что-то полегче. такое легкое, что назови его - оно и развеется ©

ранним утром в начале марта
приоткроется, скрипнув, форточка,
он проснётся, озябший, слабый,
простыня соскользнёт с плеча
градус сбили, уняли боли,
снег подтаял и песни кончились,
больше нечему злить и мучить,
в пустоте головы звучать.
из надорванных светом век
вытекает на комнату полувзгляд,
завороженно, напряженно –
он пытается разгадать,
различить силуэты и нити,
разглядеть в щёлку штор беспокойный сад,
удивляясь нелепой случайности
оказаться живым опять.
он глядит на пустые ладони –
море съело холмы и линии,
искалечило пальцы. крадучись,
кто-то движется над потолком
и насвистывает вполголоса,
а вокруг - золотые, синие,
лиловатые тени и отзвуки
нот и рифм, что вернутся потом.

утешитель

миллион катастроф под одним потолком.
тени ждут, когда ты потеряешь им счёт,
когда лампу погасишь и пустишь в свой дом
шаг истёртых подошв, кашель, что-то ещё,
без лица и названия. и по углам
голубым прошуршит ветерок, голосок –
тихий гость, что в потёмках является сам
лить по чашкам щербатым крутой кипяток,
папиросой дымить, вишней скатерть марать,
беспокоиться, вздрагивать, будто со сна.
гость случайный – не станет ни верить, ни врать,
ему в комнате этой забота одна:
подле двери сидеть, чтобы глаз не видать,
табуретом скрипеть и, подавшись вперёд,
над тобою, измученным, долго шептать:
«полно. спи. этой ночью никто не умрёт».

кантри для Кобейна

о, по моей прямой роуд я мчу сквозь песок и ветер,
мне не нужно крыльев, раз есть пара колес,
светит солнце, поют и смеются дети,
я вырос большой, но ничего в этой жизни не знаю всерьез.
героиновые реки, кокаиновые берега, такие дела, брат
хочется залезть на крышу и вопить оттуда, что ты думаешь обо всем этом,
но ты со мной в машине – пусть астрально – я и этому рад,
светит солнце, дети орут и смеются, и, вроде бы, лето.
я еще не все тебе сказал, и ты, верно, хотел бы еще услышать,
как толпа выводит твое «i'm so happy..» на лунный круг,
и я танцую свой смешной психоделический танец на обледеневшей крыше,
я посвящаю этот танец тебе, ведь ты мне стал совсем как настоящий друг

тем, кто никогда не научится летать

С крыш слетают стаи людей,
Руки раскинув по-птичьи,
Методом воронов и голубей,
Люди стремятся стать чище.

Но падают люди на мокрый асфальт,
Разбрызгивая кровь и воду,
Сколько ни учишь людей летать –
Они все равно не могут.

Я стою внизу и смотрю наверх,
И за сотнями тел солнца не вижу.
Я такой же, как вы, я – человек,
Но я вас НЕНАВИЖУ. Да, ненавижу.

подростки. forever young

посв. Холдену Колфилду и Глассам

выйдя из дома утром, знать, что не вернешься до темноты
протуже затянуть шнурки - и можно надолго и далеко
надеть маску добровольного отчуждения и немоты
за плечи рюкзак, ветер в спину поможет уйти легко.
витрины смеются в лицо и рисуют чужой портрет,
через пару часов уже не вспомнить собственных глаз
шок от короткого "да", когда ждал только "нет",
шок от замены далекого "завтра" на "здесь и сейчас".

а потом сидеть за метр друг от друга в какой-то глухой подворотне,
курить и молчать, только изредка подглядывть в опущенное лицо, скосив глаза
приводить в недоумение и настораживать посторонних
напряженностью жестов от желания, но неспособности что-то еще сказать.
позже - разойтись - каждый в свою сторону, крепко пожав руки,
не нарушая обет молчания и отчужденности, не оборачиваясь, уйти,
до последнего вслушиваясь во все затихающие звуки
шагов. до боли врезая их в мозг мелкими пулями и заставляя расти
до размеров Вселенной, и уже за углом, сжав челюсти нервно, остановиться
и еле слышно завыть от боли, которая больше, чем сама голова.
упереться лбом в холодную стену,и не двигаться, не шевелиться,
боясь упустить, забыть, перепутать, не запомнить слова,
которые даже сказаны не были. но от этого только легче,
чужая кирпичная тяжесть альбомных фраз у птиц не в цене,
этим птицам дороже всего на свете свои вольные плечи,
тишина и отсутствие толстых решеток в открытом окне.

осенней пронзительной полночью сидеть, уронив взгляд кромешную в темноту,
вспоминать себя пятнадцатилетним мальчиком с глазами усталого волчонка,
со сжатыми нервно губами,с небрежной походкой, не видящим свою красоту -
существа, свободного и от безнадежной пошлости взрослого, и от глупой наивности ребенка.

Полли

ах, Полли, твои ручки в шоколаде,
поди-ка вымой, да приходи скорей.
мне кажется, Полли, что мы поладим,
как двое не в меру грустных людей.

достань из шкафа свои тетради
достань и цветные карандаши.
мне кажется, Полли, что мы поладим,
как две потерянные души.

садись-ка ближе, со мною рядом,
послушай мой глупый нескладный стих.
мне кажется, Полли, что мы поладим,
как двое, когда целый мир против них.

я проснулся!

я проснулся оттого что солнце
бросило свой взгляд в моё окно.
оттого, что всё во мне смеётся.
оттого, что больше не темно
мне в моей нерадостной квартире
одному, забытому людьми.
оттого, что в лёгких клочьях пыли
я прочёл прощание зимы.
оттого, что всё, что раньше было,
перестало мучать и томить,
и с внезапной, непонятной силой,
с острой болью - захотелось жить.

я город

любимому Питеру

я – город тысячи огней
с глазами пражских фонарей,
ресницы – стаи голубей –
слегка мерцают
на веках сомкнутых дворов,
открытых песням – всех ветров,
чей гулкий вой – бродячих псов
лай прерывает
я – город, где везде – вода,
где в вечных сумерках всегда
шагают – врозь – туда-сюда
слова и люди
по узким улицам моим,
где вечно – осень, вечно – дым,
где светом бледно-золотым
рассветы будят.
я – город опустевших стен,
где каждый день – взрыв перемен,
где ночь – в дрожаньи губ и вен –
рисует тени
у юных глаз, в зрачках, у рта,
где поселилась немота,
где ядом в кровь – тоски тщета,
где каждый – пленный.
я – город рельс – железных змей
и привокзальных площадей,
где всё – вдруг! – наспех! – поскорей! –
и расставаний
я – город, где лишь одному
путь освещён в сырую тьму,
и чьих одних не обману
снов и желаний.
я – город-сказка, город-миф,
где ты стал тих и молчалив,
о гордости своей забыв,
храня мне верность.
я – город арок и мостов,
резных ворот, живых цветов,
я – сердце тысяч городов,
я есть безмерность.

22.06.06

твоими глазами

с.х.
это осень в промокших кедах, в шагах
неторопливых по прозрачным улицам,
где ты идёшь. и то, что в твоих глазах
отражается - вижу. слегка щурятся
они, невыспавшиеся. ресницы - в паутине
коротких тревожных снов. ты видишь
море, которое скоро совсем остынет.
лицо лизнёт мокрый ветер, и лишь
улыбнёшься рассеянно, закуришь, твои
пальцы замёрзнут, в карманы спрячешь
руки. небо коснётся с нежностью головы
листьями жёлтыми опадающими, значит
ты вернулся домой. осень тебя принимает
в сырую вечность трёхмесячную дождей.
оранжевый свет фонарей тебя обнимает,
как утешают испуганных чем-то детей.

человек, которого нет

лимонной долькой в чае пахнет вечер,
и тусклостью притушенных огней
укрывшись, засыпает человечек,
смешной и незаметный для людей,
и неизвестный, и ненужный вовсе,
не крут, не свят, и, впрочем, не при чём
и если кто-то у кого-то что-то спросит,
то не его и точно - не о нём.
а он и рад - по грязному асфальту
шагает, как по тёплому песку,
влюблён в географические карты
он в небо смотрит, лёжа на снегу,
он ездит на трамвае без билета,
смеясь в ответ на лай бродячих псов,
он пьёт вино и курит сигареты,
и щурятся за стёклами очков
глаза на фонари и фары. вечер
придёт. поверивший ему,
с улыбкой засыпает человечек
без имени, не нужный никому.

out-синдром

новый день предлагает пустые почтовые ящики
на замену чужим секретам вчерашнего дня.
так-то лучше: слоняться больничным мальчиком,
прокажённым среди проклянувших меня
и мне странно смотреть на своё отражение,
искажённое объективами жадных глаз.
чтоб остаться собой, продолжаю движение
против вас - мимо вас - вдаль от вас.

run Forrest run

просто, как можно проще. тихо - как можно тише.
так засыпает прошлое вырезками из газет,
так засыпают дети, чтобы проснуться лишними,
чтобы проснуться куклами в дыме от сигарет.
так остывают пальчики, так каменеют личики,
так выцветает голос, так пустеют глаза
так разъедает тоска, которую нечем вылечить,
так на предельной скорости сдают тормоза.
тихо - как можно тише. просто, как можно проще.
так тает зимнее небо снегом на волосах,
так, беспокойные тени, дети не спят дни и ночи,
так рождается музыка. так звучат голоса.
так меняют дом, быт, уют на небеса и дороги,
так меняются масками друзья и враги
и всё, что отныне нужно - воздух и быстрые ноги.

значит, пока ты живой, беги, Форрест, просто беги!

rainy evening

никто никому не нужен. от этого вряд ли хуже.
кривая зеркальность в лужах, как постмодернисткий шик
разлита нелепым жестом очередного протеста.
под звуки скрипки с оркестром капает за воротник.

пружинит ознобом тело, осколки плетутся к цели
воскреснуть единым целым - беспочвенный наивизм:
желание переродиться присуще всем самоубийцам
на короткометражки дробится ещё одна долгая жизнь.

найти, возможно, несложно повод сказать "я хороший",
но это останется ложью. доверия не оправдав
опять ухожу в дождь и вечер. bye, до нескорой встречи,
да, понимаю, конечно - это я снова не прав.

300 дней без Мэри Д

с тех пор, как ты навсегда уехала,
похолодало, и чай не сладок ©

c.х.

эй, Мэри,
ничего не изменилось.
ты только не смотри,
каким я стал -
я до сих пор
кручу
твои винилы,
я из кофейных чашек
пью
твои цвета,

твои портреты
все на прежнем месте,
как 25ый кадр
в моём плохом кино.
я покупаюсь
на сомнительные вести,
что ты в пути.
а,впрочем,
всё равно -

я не дождусь.
хотя бы из презренья
к законам жанра.
но ни слова лжи
не сказано -
как думаешь,
прощенье
подобной мелочью
возможно заслужить?

catcher

"к е м б ы о н н и б ы л, о н н и к о г д а н е б у д е т в а ш и м Л о в ц о м"©
посв. д.д.сэлинджеру

монотонно - и глянцевый мальчик тускнеет -
смерть читает псалмы: засыпай, засыпай, засыпай..
дети сумерек бродят, как тени, по тёмным аллеям
сигарета,зажатая тонкими пальцами, тлеет,
остывает, разбавленный ветром осенним, чай.
плачет маленький мальчик в скомканных болью бронхах -
одним звонким аккордом - дерзость сменившая - робость.
это я вместе с ним блуждал в одной курточке тонкой
по промёрзшим артериям полуживого Нью-Йорка,
но ловец заблудился во ржи. и я падаю в пропасть.

last days. tribute Kurt.

It's a long lonely journey from death to birth ©

холодно. холодно. холодно. на улице - холодно. холодно.
холодно. и дома - холодно. и в свитере. и под свитером.
может, без свитера вовсе? или ещё один. и под ещё одно
одеяло, не спать, бормотать, бредить, прощаться, прощаться с миром
в очередной раз. не стой надо мной. уходи. ну, иди. иди.
и свет погаси. и дверь за собой поплотнее закрой. своим ключом.
не бойся, за мной последят. проследят. присмотрят. вон он, глядит
со стен всеми глазами - во все глаза сразу - в свой узкий зрачок.
солнце капает с крыши, кашляю. в кашле моём он из лёгких кричит.
можно с ним? не рождаться. седьмое небо кому-то - седьмое дно.
это бывает. бывало. пройдёт. только оставь. это не нужно лечить
холодно. холодно. холодно. бронхит. знобит. холодно. холодно.

never cry

с.х.

страшно. по слёзным протокам носится пыль.
глаза пересохли, и если ты понимаешь, о чём я,
вздрогнешь от отвращенья и жалости. тысяча миль
неуютных ночных трасс и рельсов и огорчённый
брошенный город за некрасивой сутулой спиной
моей. и болит голова. и над приснившимся морем
классический профиль чайки. её крик - это мой
лейтмотив - песня в ту пустоту из которой нескоро,
а честней и точней - никогда - не возвращается эхо,
она мьютит мой голос, уводит его за неведомый ноль.
и тогда высыхают глаза, как забытые реки, и смехом
вырывается с кровью из лёгких обветренных боль.

just like heaven

  с.х.

давай, приходи в мой сон в без четверти утренний час,
когда сам себя отменяет горький противный чай,
и любимые мёртвые смотрят со стен. и ты тоже смотришь.
и нет никого, кто обидел бы нас, увидел бы, выдал бы нас.
и я прячу немного грязные руки за спину. включай
свои песни. и ты будешь везде. и тебя будет больше.

и ты будешь легче табачной пыли. горче морской соли.
глубже инъекций. и выше балтийских туч. и громче
железнодорожных блюзов в немыслимо тёмных минорах.
рукава, капюшоны и чёлки, и струны, и заменители боли
в хрупких ампулах - это проводы затянувшейся ночи.
пробужденье, конечно, наступит.
надеюсь, нескоро.

the magi

p r e-X m a s__f e v e r


London. а, может, New-York. или даже святой Amsterdam.
не улыбайся, не смей улыбаться, не смейся, не смей,
верить, не верить ли - это как хочешь, но мы давно там,
хлебными корками и апельсинами кормим детей, голубей,
поим коктейлями с приторной колой подростков в плащах,
ищем сухие окурки. Предчувствием зимних простуд
сорвано горло, и с кровью слюна, и опять негде спать.
Может, теперь попытаться соврать, что мы будем счастливы тут?
/but you certainly know I won't - 'coz I can't - 'coz I never could/

my british neverland

сижу на старой земле в сухой серо-жёлтой траве,
мягкий бисквит непропеченного зимнего солнца
замер на подступах к небытию горизонта. правей -
небо, левей - тоже небо: последнее, что остаётся,
если теряется всё в шотландском тумане. и шаг
пропадёт в этих сумерках. резкий, по имени, окрик
потонет в глухой и густой пустоте, исказится так,
что не отличишь его от тишины. странных историй
достаточно здесь, чтобы остаться на этой земле,
где вижу себя, где я буду - но где ещё не был,
и рыжим ребёнком устало, в пол-левого глаза, глядеть
и видеть деревья. траву. провода. туманы. и небо.

schizo

1.
это как будто плакать - стоит только начать -
пальцы вспомнят, глаза подскажут губам слова.
чуждая хромосома ли или седьмая пядь -
там, где забит твой гвоздь, болит моя голова,
и начинает молчать рот, и начинаю молчать,
и тишина. и деревья становятся ближе и ближе.
белые дни не уходят впустую, пустая кровать
не для дурной головы. на твоём этаже или крыше,
ниже небес, под проводами, в грязной траве -
дождь, это дождь начинается, слышишь, звенит -
в сердце, твоём часовом механизме: да, тут -
чуть левей -
болит, злит, мешает, горчит мой маленький стыд.
это как будто плакать - стоит только начать -
ветер сорвёт проклятие статики с птиц и веток,
на старой картинке в окне в голове, где опять
кончается лето. я очень устала быть человеком.

11.03.08

2.
who am i turning into this time??
посв.Д.Б.

как будто бы и некому сказать: "эй, ты,
не стой в дверях/дай сигаретку/хочешь чаю?"
и, замечая новые черты
навроде странной пустоты
в лице знакомом, на полслове умолкаю.

мне, впрочем, больше не о чем и петь,
безмолвствовать же не хватает духу -
вдруг голоса
опять начнут звенеть,
обычно недоступные для слуха?

24.10.08

mute lyrics

   с.х.

изо рта выпадают слова, не стихи, а так, что-то
вроде формул из пыльных открыток с юга на запад.
в этих буквах гнилых зашифрованы чистые ноты -
говорящий немой будет петь. из глаз будет капать.
все мосты изогнутся, как радуги, вокруг зрачков.
разойдутся швы. радио взвоет со дна океана -
но нескоро, нескоро. сейчас, из-за тёмных очков,
ты совсем как живой. улыбаешься. дышится - славно.
 

kids are happy to hang around

"холод стоял жуткий,
и я вытащил свою охотничью шапку из кармана
и надел ее –
мне было безразлично, какой у меня вид.
я даже наушники опустил" ©

питер пэн всё простил, разрешил не взрослеть,
шагать против стрелки наручных часов
на костлявом запястье, до шестнадцати лет -
первой точки отсчёта начал всех концов.
глотать чай с молоком, красный приторный джем,
путать в сумерках лица людей и машин,
быть всем сразу, a в чьих-то глазах быть - никем,
но чем хуже - тем лучше: люблю быть один.

13-11-2007

someone is cooking breakfast

без улыбки, хоть вовсе не грустно,
я на кухне сижу под столом.
кто-то входит, и пахнет так вкусно
свежим яблоком, белым вином.
ступни босы, шаги невесомы,
чашек звон - еле слышный мотив:
это кто-то, совсем незнакомый,
бродит здесь, совершенно забыв
обо мне. в дымке сахарной пудры
голова непривычно легка:
в этой комнате в раннее утро
каждый видит свои облака.

remission

мой город тонет в печали. я погиб час назад. ©

врёт рентген. врут врачи. врёт сосед по палате.
я глотаю пилюли. глазею в окно.
дым вкуснее дождливого воздуха. кстати,
как давно я не видел таких ясных снов -
чтобы вечер, портовые птицы и ветер,
мне 12, я нюхаю воздух, мой друг
улыбается тучам, мы - летние дети -
просто дети, и шумное море вокруг.
врёт рентген. врут врачи. врёт сосед по палате.
только приступы в чём-то со мною честны
и микстуры в удвоенных дозах. эй, кстати, -
наконец-то я понял,
зачем снятся сны.

in love with a feeling

моего тела никогда не касаются чужие пальцы,
меня не касается, с кем просыпается твоё тело,
ты и я не знакомы - нам не придётся прощаться
на винте ли ты, на героине ли я - это личное дело
каждого. но по ночам ты, глотая горячий чай,
обжигаешь мой рот, а я, докуривая папиросу,
разъедаю твои дёсны и горло. и на плечах
твоих мой пиджак, на кедах моих - твои звёзды,
в твоих лёгких деревья поют голосами моими,
у меня по утрам идёт носом твоя кровь. тебе
так к лицу мои сны, а мне очень идёт твоё имя,
и круги под глазами, и трещинки
на верхней губе.

future indefinite

and i find it kind of funny
i find it kind of sad
the dreams in which i'm dying
are the best i've ever had
i find it hard to tell you
i find it hard to take
when people run in circles
it's a very, very
mad world.
©

а те, что бывают здесь хоть иногда, неизменно играют джаз.
пинта джина на всех, аспирин и дешёвый табак, и ни слова о правде
или лжи о спасении душ и ужасном конце, что нас ждёт. за оградой
никого, этот город, начавшись у наших подошв, кончается в нас,

гаснет, как светофор на пустом перекрёстке. смешное пальтишко
повисает на тощих плечах, прочь торопишься вечером в дождь из квартиры,
набивая карманы листками бумаги, обломками карандашей, в тихом мире
доживая остаток себя в этой жизни, как антигерой старой книжки:

день на день нанизав, отправлять все их в мусорный бак. про укол
перед сном забывая, треть ночи стонать, после две трети - корчиться,
прошлогодней газетой носиться по городу, и,
устав ждать, чем всё кончится,
прострелить себе глотку неловко - пачкая стену и пол.

Фиби

sitting on a carousel ride without any music or light ©

шторм, это шторм в чашке с соевым молоком!-
кукурузные хлопья тонут под сладким снегом,
чуть кружась: в кафе крошка с набитым ртом
смотрит то на шоссе сквозь окно, то на пыльное небо.
две девчонки танцуют под радио, как в кино,
кофе пахнет окурками, чёрным и белым
наливают - по совести, тем и другим всё равно,
что ни выпей, не полегчает; и нету им дела

до мальчишки, что молча чудит с папиросой
и, услышав знакомый мотив, на глазах веселеет,
говорит, чиркнув спичкой и громко шмыгая носом:

"ну, что скажешь, Фиб, - в парк или на карусели?"

the dreamers. i wish we were twins

для Изы и Тео

о,
да мне ещё поучиться жить в банановой шкурке,
ютиться на крае кушетки, не тронув и пальцем
век, ресниц, шеи, маков на тонком платье,
как умеешь ты. я подбираю все ваши окурки,
и тяну с дымом сладким вкус слюны, губ и запах
кафетериев, кинотеатров, постелей и бунта,
мыла, кухни и рук ваших. может, кому-то
я спою о вас голосом, тихим от ветра и граппы,
но сегодня нет дела до этого.
и гасят окна
дети. хочется спать. без ссор, ужина, песен.
с кем-то третьим, неважно,
но главное - вместе:
даже в разных постелях вам так одиноко.
так одиноко.

young and homeless

A-B-C-D-E-F and -G
oh that reminds me of when we were free
before life began to tear us apart
remember those classes when we thought we were so smart
©

без четверти восемь. собаки бродячие
делят со мною мой сэндвич и джус,
усталая леди глядит озадаченно.
я жду свой автобус. я не сержусь -
привычное дело. ноябрь, колючий снег.
фонарь в конце улицы - ну, кое-что.
без четверти девять. клюквенный леденец.
я жду свой автобус. дрожу под пальто.
пуст мой чемодан - папиросы, тетради,
снов грамм, твои снимки - их берегу,
как могу. жду автобуса. да чего ради?

без четверти десять.
я сплю на снегу.

july 20, 2008

imaginary isolation

"доктор, дайте мне смерть, иначе вы убийца" ©

посв.Д.Б.

тихие лица, на ночь спокойные разговоры,
как тяжёлые порошки, запив стаканом воды,
пытайся уснуть. но утро наступит нескоро,
в ожидании новой беды. совершенно один
перед глухо рокочущей внутренней бездной,
всё ещё начинается. ужас баюкаешь маршем,
под размеренный шёпот, что всё бесполезно,
под соленый мотив его. вовсе не страшно,
друг мой, есть и в такой тишине голоса,
в этой ветренной части сознания тонкие ноты:
опустевшие комнаты смогут тебе рассказать
много больше, чем неумолкающий кто-то.

crossing the dead lines.

i am not here and this is not really happening

keep silence

это разные вещи — слушать молчание звезд или молчание немого.
это разные виды тишины ©

глухонемой мальчишка учит меня говорить.
красная шапка сползает со лба на глаза -
в чашку пустую глядит. ещё молока?
нет? мне попробовать что-то сказать?
длинную светлую чёлку поправит слегка,
губы сжимая, как будто бы что-то болит,

не поднимая бесцветных ресниц. тишина.
в этом кафе после ланча всегда никого,
кроме измятых салфеток, бутылок вина,
запаха гадкого кофе. и кто-то другой,
может, толкнул бы в плечо меня: "ну же, проснись,
двинем скорее из этой вонючей дыры",
он же, усталый ребёнок, уставился вниз,
дремлющей птицей, не помнящей сути игры.

pre-xmas fever

обдолбаться в соседнем дворике,
развинтить на болтики день,
марципановым человечкам
сладкой пылью носы припудрить.
предрождественская меланхолия -
голубая бродячая тень -
раздаёт конфетки, монетки
и таблетки от зимней простуды:
проржавевшие хрипы плевральные,
крови капельки на языке,
жар и бред, паранойя и ужас
от сбывающихся предсказаний -
всё смешно с точки зрения ангела
с банкой колы в озябшей руке -
он умеет носиться по лужам
и не помнить дурацких желаний.

beloved sudden death

dear space,
when we don't exist anymore, nobody shall miss us.
not even one tear shall be shed for us.
if anyone may want to remember us, he shall do it with joy.
because it's like this: we did the only right thing...we lived.
©

под невменяемо синим небом тело устало без птицы-флейты,
трупом упало на мостовую с внутренней англией наедине.
мимо – идут, поводя плечами, мимо – проходят – "ребёнок, чей ты?" –
и торопливо в парадных тают, не угадав ничего во мне.
а показалось – конец эпохи, вспыхнула ржавым окурком лампа
в незанавешенных чьих-то окнах, и задрожала на стенке тень –
кто-то там жил-доживал свой вечер, чай кипятил и бесслёзно плакал -
бедный! - в рубашке летучей, белой, выстиранной, как его болезнь.
впрочем, почудилось, может. острый гвоздь каблука по ладони – вязнет,
дрогнут и выгнутся брови, губы – сдавленный крик, оголённый нерв.
сумерки, сумерки скроют, спрячут – плащ и лицо в сизых пятнах грязных.

мимо - спешили, злясь, спотыкаясь, так ничего и не разглядев.

collapse

я ещё самую малость повырубаюсь ©

посв. Радио64

я упал с деревянной качели в жёлто-серый холодный песок.
кто-то лёгкой тревожной ладонью прикоснулся к больному затылку
и исчез. и сошёл долгий сон, электрический звонкий поток,
и понёс, как молитву-клочок прочь от берега в хрупкой бутылке.
не буди, не буди, не буди..слабо вздрогнет неловкое тело -
о колючие хвойные тени я коленки и локти поранил..

кто-то ласковый трогает лоб. рваных линий бегут параллели.
в проводках перетянутых рук жжётся ток отравляющей манны.

Hamlet to Ophelia

take me down to the river where i would not go before
through the trees and the rushes to a place we both know
and i'm feeling much younger as i kneel on the ground
dip my toe in the water of the river
where i watched you drown
©

пел ей голос: разбей окно, выходи поскорей ко мне,
выходи на холодный ветер без рубашки и без башмаков.
это славно - лежать одной на зелёном гниющем дне
грязной речки, я знаю, да, но на пару глотков и слов
появись из больной воды, посиди на перильцах со мной.
я всего-то в прыжке от осколков на неведомой высоте -
чтоб порезать о звёзды пальцы, дети падают вниз головой,
ты же знаешь все эти секреты - оторваться и полететь.
появись, и я вспомню всё в голубом неживом лице,
всех, кто силился быть, как ты, кто пытался тебя сыграть.
помолчи со мной. я не мог и мечтать о таком конце -
просто вместе уйти на дно.
просто тихо тебя обнять.

bye

сколько в твоей голове историй? сколько из них ты придумал сам?
сколько из них ты украл, подслушал, выменял, выпросил, отобрал?

нет ничего. на траве сожжённой празднуют страшный конец голоса,
хриплое утро взрывает кашель - сон, от которого так устал.
нет ничего, я соврал. уйди же, хлопни в ладоши, и схлынет ужас.
глухонемая смущённая жалость, может, проводит тебя до дверей.
щёлкнет негромко внутри замочек, горло затянет нежней и туже -
нам с пустотой больше не о чем спорить, мы навсегда заодно теперь.
нет ничего. на пустых остановках спящие псы и слепые лужи,
девочки с тёплыми именами - вот о таком лишь шептать, бормотать
очень хотелось. но стих моторчик. нет ничего. и уже не нужно.
помнишь их всех? да неважно, впрочем.
больше они не придут никогда.

goodmorning

my blood just wants to say hello to you
©

это всё для Т.М.

добро утро. я никогда не говорил этого вслух, эти два слова
в комнате, где лица на стенах не спят никогда, совсем не нужны,
но теперь прилипли к разбитым губам, как весёлые капельки крови
или вязкой слюны, и срываются глухо на самое дно тишины.
утром я - это ты, я не ведаю зла, ни тоски, ни вины,
и в токсичных мечтах нет ни капли дурного,
если твои следы внутри них, отпечатки ладоней, окурки, немного
затёртых пластинок и запах дыханья. простые и чистые вещи
начинаются там, где кончается страх оказаться навеки в дороге -
если воздух горчит, светлым снам сниться нам только легче,
утром я - это ты, словно в жизни не видел тревог
человечьих.