Помните, как у Константина Никольского: " Мой друг художник и поэт", а мой друг прозаик. Вот он всё пишет и пишет.

ЗА МИНУТУ ДО КОНЦА СВЕТА. (http://proza.ru/2009/05/28/419)

Они появились неожиданно. Только что на улице никого не было – и вот они уже стоят передо мной. Трое, лет по двадцать-двадцать пять. Головы начисто выбриты, в ушах серьги, что-то жуют. Один – здоровый, с какой-то наколкой на шее, остальные двое – поменьше, больше похожи на подростков, чем на мужиков. Недобрые ухмылки, переглядываются между собой с каким-то задорным видом, словно спрашивая друг у друга: «Ну, кто первый?»
Чуть поодаль – девушка, почти девочка, лет четырнадцати, кутается в какое-то тряпьё, прячет лицо. Стесняется. Или боится видеть, что сейчас будет?
Чувствую, что в районе солнечного сплетения сворачивается тугой противный комок. Не оборачиваюсь, чтобы не показывать, что нервничаю. То, что находится сзади – это мне и так известно, не первый год хожу по этой улице. Два неопрятных мусорных бака, чуть покосившийся от времени фонарный столб, чугунная скамейка. Место действия огорожено двумя высокими бетонными заборами, из-за чего улица напоминает туннель.
Попал так попал.
- Батя, закурить есть? – Говорит, тот, который понаглее. Он подходит ближе и теперь я вижу, что на мясистой шее, прямо под кадыком, наколот фиолетовый крест, такой же толстый, как сама шея.
Другие его толкают:
- ЭТИ – не курят.
У меня возникает слабенькая надежда, что, может быть, всё обойдётся. Ведь какое-то уважение должно быть, всё-таки я не обычный прохожий с улицы.
- Деньги есть? – Берёт быка за рога вожак. То, что он тут командует, - это видно сразу; другие то и дело посматривают на него, кучкуются рядом, словно цыплята вокруг наседки.
Деньги у меня, совсем немного, но есть. Только я не дурак об этом докладывать первым встречным, отрицательно мотаю головой.
- Боня, обыщи! – Цедит главный.
«Боня – это Бонифаций, что ли? Редкое имя!»
Нескладный худой мальчишка в жилетке на голое тело сразу же лезет в тот карман, где у меня кошелёк. А вот это уже совсем худо. И деньги отберут и накажут за обман.
Остаётся только уповать на эффект неожиданности. Когда тонкая костлявая рука почти по локоть скрывается в моём правом кармане, я со всех сил бью мальчишку кулаком по голове. Я подсекаю того, который стоит ближе ко мне. Он как-то неудачно падает на спину и мычит от боли. Даже не пытается встать.
Остался главарь, который пока не сообразил, что именно происходит, и смотрит на меня, зрачки ме-едленно расширяются.
Я не учёл, что проклятый мальчишка так и не смог вытащить свою руку из моего кармана. Я сам рывком выдёргиваю её, что-то явственно хрустит. Сломал? Поделом!
Главарь начинает разворачиваться. Боже, какой же он большой и неповоротливый!
Это его и губит.
Я не знаток боевых искусств. Скажу даже больше: стиль всего моего существования не предполагает хоть маломальского физического развития. Тем не менее, в этот удар я вкладываю всего себя.
Врагу не пожелаешь такого удара – ногой, да на полном вымахе, да со всех сил, да в самое уязвимое мужское место.
Громила падает на колени, безмолвно хватает ртом воздух, его лицо искажает гримаса жуткой боли. Наконец, он заваливается на бок и начинает медленно сучить ногами.
И тут я вспоминаю о девушке. Резко оборачиваюсь: не нужно мне голливудовских сюрпризов в виде автоматной очереди за десять секунд до начала титров. Девушка и не думает нападать. Смотрит не меня широко раскрытыми глазами, в которых смесь ужаса и восхищения.
Очень даже миленькая девушка. Целомудренно отвожу глаза: не нужно смотреть на таких барышень.
Ещё раз оглядываю поле битвы. Все заняты своими делами. Первый юнец оглядывается вокруг таким мутным взглядом, словно до сих пор не решил, падать ему в обморок или не стоит. Здорово, наверное, я его по голове навернул. Второй нежно баюкает свою руку, забыв, кажется, про весь остальной мир. Главарь только-только дорос до того, чтобы начать выдавать первые подвывания боли. Пастораль да и только!
Девушка сглатывает слюну. Так громко, что даже я слышу. Оборачиваюсь в её сторону.
И тут это дитя совершает то, чего я меньше всего от неё ожидаю. Делает неуверенный шажок в мою сторону, низко-низко наклоняется, упирается кулачком в заплёванный асфальт, потом выпрямляется, держа ладони крест-накрест, как это и полагается в таких случаях по нашей православной традиции.
- Благословите, батюшка!
Хорошая девочка. Воспитанная. Не то, что эти уроды. А то, что она в плохую компанию попала – это ничего. Как попала, так её Господь обратно и выведет. Дай Бог тебе всего самого хорошего, сестрёнка!
Мне бы сказать ей что-нибудь, ободрить на прощание, в конце концов, просто объяснить, что она ошиблась, но общаться с противоположным полом – лишние искушения.
Однако уйти молча – это тоже будет неправильно.
Я поворачиваюсь, делаю несколько шагов в сторону обители и, не оглядываясь, бросаю:
- Я не батюшка, я монах.
Чтобы хоть что-то сделать, я смотрю на часы…