Я уже писал про «Русский Художественный Листок» и его автора и издателя Василия Федоровича Тимма
http://www.liveinternet.ru/users/illabes/post88484736/
http://www.liveinternet.ru/users/illabes/post88485309/
http://www.liveinternet.ru/users/illabes/post88487143/
Интересно, что свои рисунки Тимм не только сопровождал кратким описанием непосредственно на самом листе с рисунком, но и более обстоятельным рассказом в отдельном издании. Вот один из его рассказов.

«Посещение Селенгинского редута, по отбитии штурма 12-го февраля 1855 года, Их Императорскими Высочествами Великими Князьями Николаем Николаевичем и Михаилом Николаевичем».
Рассказ В. Тимма. (Опубликовано: «Русский Художественный Листок» 39, 1857 г.)

В ночь с 12-го на 13-е февраля, на Северной стороне Севастополя, была ясно слышна, со стороны Килен – Балки, сильная перестрелка, продолжавшаяся несколько часов. Еще до рассвета явился к Их Императорским Высочествам Великим Князьям адъютант барона Остен – Сакена, барон Гротгус, и донес о новом, удачном для наших войск отбитии неприятельского нападения на Селенгинский редут.
Их Императорские Высочества изволили говеть на истекшей перед тем неделе, и 13-го февраля, в седьмом часу утра, приобщались святых тайн во временно устроенной в северном укреплении походной церкви.

[показать]


До возвращения Их Высочеств на свою квартиру, туда же был представлен, адъютантом барона Остен – Сакена, князем Мещерским, один из французских офицеров зуавов, капитан Пиер. Он был единственный из неприятельских офицеров, взятый в плен в этом деле не раненным. Капитан был мужчина средних лет, испытанный африканский воин, крайне сожалевший о своей неудаче: сильный удар прикладом свалил его с ног, и не успел он опомниться, как уже был схвачен нашими молодцами. Капитан Пиер бранил своих солдат, зачем они не выручили своего капитана, но, вспомнив о своей любимой лошадке, горько зарыдал. До приезда Их Императорских Высочеств я оставался с ним около получаса наедине, и утешал его как умел. Он успокоился и объявил, что чувствует себя крайне утомленным после жестокого боя. Французский капитан был по колено в грязи, в довольно толстой солдатской шинели, и повязанным на шее толстым шерстяным кушаком. Знаки его офицерского звания можно было видеть только на его красном кепи (род фуражки), обшитым тонким золотым снуром. Я просил его прилечь, хотя на короткое время, на моем диване и приготовил ему подушку. Он учтиво отказался, сказав, что ему не до сна, но через несколько минут против воли заснул. Приезд Их Императорских Высочеств разбудил его. Ласковый прием Великих Князей и предложение их сегодня же отправить письмо его с парламентером во французский лагерь, видимо успокоили капитана, и он с большим аппетитом выпил предложенный ему стакан горячего чая.
В непродолжительном времени после сего, Их Императорские Высочества отправились верхом к баракам, куда уже была перевезена с Селенгинского редута часть раненых в этом деле, как наших, так и неприятельских. На пути к баракам я зашел в большой деревянный сарай, находившийся у сухой балки, в которой обыкновенно складывали тела убитых. Там я нашел несколько десятков храбрых, наших и неприятельских, которые лежали на полу мирно один подле другого. У голов наших покойников, у каждого горела свечка. Затем я поспешил к баракам, и прибыл еще до отъезда Их Высочеств. Здесь я был свидетелем, как ласково и утешительно для пострадавших, Государи Великие князья расспрашивали раненых о их славных подвигах и благодарили их за верную службу. В числе наших раненых был молодой солдат: у него на груди и ногах было более пятнадцати штыковых ран, но благодаря полушубкам, бывших у наших солдат под шинелями, штыковые раны, наносимые французами, были не очень опасны. В самом деле, этот молодой солдат на третий день выписался из госпиталя, и вступил в ряды своих храбрых товарищей.

[показать]

Из палаты наших раненых, Их Императорские Высочества перешли в отделение раненых пленных неприятелей, где зрелище было ужаснее: стоны и крики не умолкали. Из числа неприятелей некоторые были со страшными ранами, почти все штыковыми; здесь я насчитал около двенадцати человек зуавов, в числе их находился капитан зуавов Лесаж, седовласый, но бодрый мужчина. Не смотря на свою простреленную ногу, он был весел и извинялся перед Их Высочествами, что представляется им в подобном положении. Капитан Лесаж много шутил, говорил, что ему уже более не танцевать, и проч. На предложение Их Императорских Высочеств: не желает ли он написать к своим, и что если не в силах, то к нему будет прислан офицер, знающий французский язык, капитан Лесаж вздохнул, принял с благодарностью сие предложение, и представил просьбу: нельзя ли будет отыскать амулет его, подарок матери, который он потерял в деле, по получении раны…
Из палат раненых, Их Императорские Высочества спустились к Севастопольской бухте, где лихая осьмерка, с парохода «Владимир», быстро перевезла их со свитою к Килен – Балке, и остановилась у плавучего мостика. Здесь мы поднялись по крутизне горы к Селенгинскому редуту. По близости его открылось зрелище, которое передано мною, по возможности, на рисунке №8 Русского Художественного Листка.

[показать]

Слишком девяносто тел неприятельских, преимущественно зуавов, в том числе несколько офицеров, лежали в два ряда, в том порядке, как они изображены на рисунке. На многих были видны страшные раны, все штыковые, у других черепа были разбиты ружейными прикладами. В первом ряду, вторым (от зрителя) лежал тот офицер, который бросился было на генерал – майора Хрущова, но был убит штаб – горнистом (см. рисунок №7 Художественного Листка).

[показать]

При телах находился почетный караул. Вблизи уже изготавливалась для них огромная могила. Далее, на покатости горы, лежали тела (до пятидесяти) наших храбрецов. Их вид был страшен, ибо наушники из черного сукна, бывшие на них во время боя, оттеняли резким образом бледность их лиц. Сослуживцы со слезами прощались с усопшими. Их Императорские Высочества Великие Князья Николай Николаевич и Михаил Николаевич с умилением обошли ряды убитых. В свите Их Величеств, как изображено на рисунке №8, находились генерал – адъютант Философов, полковник Вилламов, полковник Краснокутский, поручик граф Шувалов, а несколько далее флигель – адъютант князь Кропоткин, и ваш покорнейший слуга.
Мы оставили это новое кладбище. Вблизи готовилось зрелище иного рода, отраднее только что покинутого. У покатости горы, ближе к бухте, отдыхали в живописных группах участники славного дела. Кто чистил ружье, кто наслаждался своим скромным завтраком, кто перевязывал рану себе или товарищу, - словом, дивная картина из боевого быта, и сверх всего прекрасно освещенная восходившим солнцем. Утро было чудесное! Вид войска, после такого блистательного для него дела, представляет особо торжественную картину, но она поразила меня, так сказать электрическим ударом, когда храбрецы огласили воздух своим приветствием Их Высочествам, завидев Их приближение. Его Императорское Высочество Великий Князь Николай Николаевич, от имени Государя Императора, поблагодарил храбрецов за совершенный ими подвиг. Громкое «рады стараться!» и «ура!» были ответом. Эти клики долетали до слуха неприятеля, и ему стало досадно, ибо вслед за тем посыпались на это место штуцерные пули. В это время прибыл адъютант адмирала князя Меншикова с орденскими знаками для отличившихся. Его Императорское Высочество Великий Князь Николай Николаевич собственноручно вручил знаки отличия храбрым офицерам. Генерал – майор Хрущов, герой этого дня, представил Их Императорским Высочествам наиболее отличившихся. Сам генерал был в таком утомлении после тревожной ночи, что с трудом говорил и издавал одни хриплые звуки, ибо почти лишился голоса. По причине усталости генерал – майора Хрущова, я не мог тогда же снять портрет с него, но читатели Листка остались оттого в выигрыше, ибо в последний приезд генерала в С.Петербург, с него был снят фотографический портрет (см. №7 Листка); мое же рисование с натуры не могу сравнивать с фотографическими портретами.

[показать]

Оставив храбрых Волынцев почти на поле сражения (Селенгинцы были уже отведены), Их Императорские Высочества отправились на шлюпке в город, на перевязочный пункт. Не доходя до оного, на площади показались пленные. В числе их был молодой человек, дерзкого, нахального вида, который бранился со всеми. Через несколько дней я вновь увидел его с другими пленными: он был тих, спокоен, по видимому, нашелся в своем положении и убедился, что выходки его не вели ни к чему. Лучшим подарком для пленных был табак и папиросы, на что они были весьма лакомы.
На перевязочном пункте, в так называемом инженерном доме, за Николаевскою батареею, у артиллерийской бухты находились перенесенные сюда (с Селенгинского редута) раненные французские офицеры. Из них ни один не выздоровел: у всех раны были смертельные, и они скончались на другой день. Одного из этих офицеров нашли мы на смертном одре. Он передал свой крест почетного легиона доброй сестре милосердия, которая, под его диктовку, писала его родным. Он уведомлял их, что жестоко страдает, но что его страдания вскоре кончатся навсегда.
Так прошел для меня этот день в Севастополе. Описал я его как видел, без прикрас и без всяких притязаний.
В.Тимм.


Для справки: (из современной энциклопедии):
Значительный размах в осаде Севастополя получила подземная минная борьба. Французы, не будучи в состоянии продвинуться к 4-му бастиону, решили идти вперед подземными минными галереями, чтобы подорвать бастион.
Главный военный инженер Севастополя Тотлебен разгадал намерения противника. Он приступил к созданию впереди бастиона обширной системы контрмин. Идея русской контрминной системы выражалась в том, чтобы под землей наступать на осаждающего, подрывать его галереи и отбрасывать врага назад.
Во время подземной минной войны при обороне Севастополя русские проложили до 7000 метров галерей и рукавов и произвели 120 взрывов.
Героический 4-й бастион отбил все попытки французов подойти к нему по земле и под землей. Благодаря столь энергичному отпору противник не рискнул идти на штурм 4-го бастиона в течение весны и лета 1855г., и это было одной из причин того, что неприятель с весны 1855г. перенес основные усилия на другой фланг русской оборонительной линии, где главными укреплениями были Малахов курган и 2-й бастион.
В феврале противник установил несколько батарей, расположение которых показывало, что они предназначены для обстрела высоты впереди Малахова кургана и местности между этой высотой и Малаховым курганом. Чтобы улучшить положение Малахова кургана, русское командование решило опередить врага в занятии этой высоты.
Но для этого сначала нужно было утвердиться на высотах за Килен-балкой. В противном случае неприятель мог отсюда действовать во фланг и тыл высоте, находящейся впереди Малахова кургана.
Укрепиться на высотах за Килен-балкой было поручено отряду под командованием генерала Хрущева. Отряд состоял из Волынского и Селенгинского полков. В ночь на 10февраля оба полка в полной тишине подошли к намеченному месту. Волынский полк выдвинулся вперед, прикрывая Селенгинский полк, начавший работы по возведению укрепления. Только с рассветом неприятель обнаружил русских и открыл артиллерийский огонь. Но работы продолжались. Новое укрепление получило название Селенгинского редута. Враг решил во что бы то ни стало захватить еще не законченный редут.
Ночью 12 февраля 1855г. противник предпринял попытку захватить Селенгинский редут, но русские заставили его в беспорядке отступить.
В ночь на 17 февраля русские продвинулись здесь еще дальше и в 500метрах от траншей противника заложили другой редут - Волынский. К 27февраля оба редута были закончены.