Очень понравилась статья, вчера перетащила ее к себе на компьютер, сегодня хочу поделиться со всеми вами, к сожалению не помню где ее нашла и ссылку не могу дать


Год первого письменного упоминания слова glamour. Аллан Рамзай писал в 1721 году: «Когда дьяволы, колдуны и фокусники обманывают зрение, они, как говорят, набрасывают пелену на глаза зрителя (cast glamour o’er the eyes of the spectator)»





начало XIX века


Вальтер Скотт, певец рыцарских турниров, Робин Гудов и Квентинов Дорвардов, друг детства всякого ребенка из приличной инженерской семьи, вводит шотландское слово glamour в значении «колдовство» в английский литературный язык. Между прочим, Шотландия дала миру одну из самых гламурных королев — Марию Стюарт, которая не только была светской красавицей, но и первой в мире женщиной-гольфисткой. С тех пор гольф — один из самых аристократичных видов спорта (кроме дзюдо и горных лыж, естественно). Что же касается моды, то именно в Шотландии мужчины вопреки мейнстриму носили юбки. И хотя они не преследовали цели эпатировать обывателей, но что-то от нынешних метросексуалов в этом есть.


1830-1845
Выходит «Трактат об элегантной жизни» Бальзака, а через год закончен «Евгений Онегин» — первый русский роман о гламурной жизни. Скучающий светский лев, наивная девушка, восторженный литератор — и все это на фоне модных тусовок того времени. Театры, рестораны, панталоны, фрак, жилет… Разбитые сердца и разочарование в жизни. Это же практически «Про любoff/on» Оксаны Робски, хотя Робски, конечно, не Александр Сергеевич Пушкин. Тем не менее параллели прослеживаются. Гламур — он и в XIX веке гламур, и кто-то должен о нем писать, не дожидаясь, когда на свет появится гений. Через десять лет выходит и первый антигламурный роман — «Герой нашего времени». Печорин брюзжит, как лирические герои Спектра и Минаева, и портит всем жизнь. С этого момента легкое раздражение и сарказм станут фирменной интонацией для всей русской антигламурной литературы, которая, как и в XIX веке, опирается на французские романы.

1930-1940-е


Новая жизнь гламура началась уже в Америке — в 30-е годы XX века. Где еще найдется достойное место для символа волшебства, иллюзорности и вечной привлекательности? В кинематографе и, естественно, в Голливуде. Термин glamour of Hollуwood получил официальный статус, и первая эпоха гламура, каким мы его знаем сейчас, началась. Эпоха кинодив и томных красавцев с подлыми усиками, гангстеров, сухого закона, безумного Говарда Хьюза и джаза. В 1947 году в Великобритании «гламур» входит в список модных слов.

1970-е


Глэм-рок. Дэвид Боуи, Марк Болан, Roxy Music посеяли семена гламура в нашей неритмичной стране. Подпольные любители рок-музыки, завсегдатаи толкучек и обладатели проигрывателя «Радиотехника» вычитали слово glamour чуть позже — в первых отечественных рок-энциклопедиях. Для них символом гламура стал Зигги Стардаст, как для более поздних поколений — Барби или Пэрис Хилтон. Глэм-рок в какой-то степени предшествовал появлению метросексуалов: андрогинность, мужские украшения и косметика. Что такое глэм-рок, уже было понятно, а что за гламур, от которого он произошел, — еще нет.

1991


В начале 90-х на Новом Арбате существовал киоск с западными журналами. Там можно было купить старые номера Elle или Cosmopolitan за рубли. Говорят, туда даже попадал Playboy, но его надо было ловить отдельно. Это был очаг культуры и окно в мир одновременно. Пока женщины на офисных ксероксах копировали выкройки из журнала Burda Moden, московские модники уже знали, что это никакая не мода и не стиль, а настоящая мода — вот она, в номере журнала Glamour двухмесячной давности. Отсюда слово «гламур» перекочевало в сленг продвинутой молодежи и наряду со словом «пафос» стало обозначать широкий спектр понятий — от шопинга до секса. Из этих же журналов фотографы узнали, что фотография бывает не только художественная и «для документов», но и какая-то загадочная — «гламурная». Как рассказывают очевидцы, после долгого обсуждения, что за гламур такой, пришли к выводу, что это нечто среднее между эротикой и порнографией — в советском понимании этих слов.

1994

Журнал Cosmopolitan выходит на русском языке. Первая библия гламура, настоящий глянец без выкроек и полезных советов, как сделать миленькую занавесочку из старого пододеяльника. К черту рукоделие и готовку — только счастье, только радость впереди. Хотя в самом журнале слово «гламур» находится под запретом, чтобы не готовить почву злейшему конкуренту (впрочем, до его выхода на российский рынок еще долгих десять лет). Если после беби-бума в Америке произошла революция Барби, то в России — революция Cosmo. Галлюциногенный мир девушек Cosmo, которые мыслят картинками, чья кожа требует постоянного увлажнения, а психика — ежедневных ответов на вопросы очередного теста, обволакивает, как пена для ванны с ароматом кумквата. Девушке Cosmo всегда 25 лет, как только ей исполняется 26, ее изгоняют из этого рая. Куда? В журнал Vogue, наверное.

1998
Татьяна Толстая пишет статью «Я планов наших люблю гламурье» с критикой чистого гламура. Пожалуй, это первая серьезная попытка препарировать надвигающийся новый мир со всеми его пенами для ванны и позитивным восприятием мира. «Гламур — высшее, разреженное, лучистое, эфирное, запредельное состояние бытия. В гламуре гражданин — а тем более гражданка — уж не сеет, не жнет, не собирает в житницы. Все в ней гармония, все диво. В гламуре нет ни прыщей, ни вросших ногтей, ни кишечных колик, ни заусениц, ни храпа: все это преодолено на более ранней стадии развития, на полпути превращения из свиньи в серафима, в малом глянце, в журналах «для секретарш». В гламуре нет заплаканных глаз, хлюпающего носа, уныния, отчаяния, наплевательства, ответственности, тревоги за родственников. Наконец, нет смерти, в лучшем случае — «неумирающая легенда». Гламурное существо — молодое, худое, извилистое, как правило, женского пола. Рожденное без родителей, оно мерцает на фоне безликих, но многочисленных «друзей», изредка имеет изящное гламурное дитя возрастом не более трех лет, которое неизвестно кто воспитывает. Оно не нуждается в деньгах, не берет и не дает в долг; источник его богатства неясен, но, очевидно, неистощим»