Взято с нашего ящика. Прислано Нурковой.
Не забудьте сказать ей спасибо!

Проблема психологии смысла жизни появилась для меня как парадокс в ходе изучения механизма неврозов. Оканчивая университет в 1956 году, я считал себя клиническим психологом и гордился полученными новыми знаниями о человеке, из которых следовало, что сутью функционирования личности является адаптированность индивида к миру и что в рамках личности действуют различные необходимые для приспособления механизмы… В те годы было трюизмом, что психические сложности вызваны социальными трудностями. Я знал, что бывает наоборот, но был уверен, что в принципе все-таки социальная дезадаптация затягивает петлю психических нарушений и стабилизирует процесс их закрепления. Поэтому такими странными казались случаи неврозов у людей, жизненная ситуация которых не давала к этому никаких поводов. Они были отлично адаптированы, эффективны, компетентны в своей профессии, ценились как специалисты, были известны как энергичные и отважные. За годы моей клинической практики я встречал все больше таких случаев, словно они только начали появляться как знамения времени.
С неопределенными жалобами типа «все не так» за помощью обращались люди в возрасте около 40 лет, в основном образованные, занимавшие хорошие должности. Их невротическая симптоматика была запутанной и охватывала практически все сферы жизни. Пациенты жаловались на раздражительность, утомляемость, отвращение к работе, конфликты на работе, зачастую проблемы с памятью, сложности в сексуальной жизни. Они жаловались, что охотнее всего лежат на диване и смотрят в потолок.
Если все так хорошо, то почему так плохо? Если они так хорошо адаптированы, то почему чувствуют себя так плохо? Ведь эти больные осуществили все, что от них требовали: «построили дом, вырастили сына, посадили дерево». Их жизненный баланс положителен. Значит, все в порядке. Почему же эти «воины» «не отдыхают после битвы», почему что-то их мучает, почему они чувствуют беспокойство, исходящее из таких глубинных слоев личности, что это дезорганизует психическую жизнь и социальные отношения?
Первый приходящий в голову ответ был тогда поразительным: может это только мне, молодому человеку, начинающему карьеру, кажется, что они всего добились. Может, они добились всего, что следует достичь, но не добились того, что важно для них?
Можно сказать, настаивая на терминологии теории адаптации, что эти люди были адаптированы к миру, но не адаптированы к себе, и это открылось лишь после достижения зрелости, в той фазе жизни, которая, казалось бы, уже не должна доставлять таких технических сложностей, которые доставляла фаза достижения зрелости.
Приведу описания трех клинических случаев экзистенциальных неврозов, очень разных, но имеющих одну основу.
Вот первый пример: У. , 45-летний председатель кооператива, обратился в центр психологической помощи. Его жалобы указывают на депрессию и переутомление, которые продолжаются уже давно, а сейчас, усилились. Длительный больничный и лечение в санатории не поправляют здоровье. Скорее, происходит ухудшение. Прежде он никогда не жаловался на физическое здоровье. Данные интервью позволяют утверждать, что его награждали на работе, он быстро шел в гору. Однако в ситуации болезни он чувствует себя плохо и намерен подать в отставку, может, даже выйти на пенсию. Тем не менее, терапевтические исследования указывают на хорошее состояние здоровья.
Удается выяснить, что в начале самостоятельной жизни У. хотел путешествовать. Он коллекционировал карты, собирал литературу о путешествиях. Он мечтал о дальних странах, переправах через горы, а оказался в кабинете председателя хорошо организованного кооператива, где неплохо зарабатывал. У него было множество хороших контактов с людьми, что позволило ему построить дом, покупать многие товары и обеспечить семье хорошие материальные условия.
Добавлю, что формулированию этих мечтаний юности, свободным беседам о них сопутствовало дальнейшее улучшение психического состояния. Симптомы невроза практически исчезли, и пациент приходил ко мне раз в неделю уже не столько за советом, сколько для того, чтобы рассказать о своих новых жизненных планах. Он окончил курсы экскурсоводов Туристско-краеведческого общества, наладил контакты и достаточно быстро организовал возможность выехать летом в дружественную страну как представитель бюро путешествий. Через год он оказался от работы в кооперативе.
Необходимо добавить, что со временем оказалось, что описанный выше образец экзистенциального невроза имеет многочисленные разновидности. Через несколько лет я понял, что возвращение к смыслу жизни, определенному в юности, не всегда полезно. Бывает, что сутью экзистенциального невроза является именно его осуществление, но этот смысл имеет дефектную форму. Его недостаток может заключаться в том, что эта «мечта» не была результатом выбора, формирования общей, собственной концепции, которую можно осуществлять в том или ином виде всю жизнь. Зачастую смысл жизни навязан, вынужден обстоятельствами.
Вот второй пример:
Ученый Ф. после защиты докторской испытал длительный психический кризис. Этот выдающийся, быстро делавший карьеру специалист, пользовавшийся большим авторитетом среди профессионалов, «потерялся» и утратил желание работать. Первые тревожные симптомы появились после защиты кандидатской. Возникли сомнения в выбранном пути, разочарование, чувство усталости, объяснявшее его состояние. После вовлечения в работу над докторской эти состояния прошли. Получаемые результаты, перспектива новой работы полностью его поглощали. После получения степени профессора один из старших преподавателей, поздравляя молодого доцента с успехом,
сказал ему (возможно, шутя): «Теперь вы до конца жизни можете ничего не делать». Ф. говорит, что эти слова его потрясли, «полностью подавили». Словно этот преподаватель сформулировал мысль, которую Ф. не хотел допускать в сознание, поскольку это действительно был конец. Он добился всего, чего хотел добиться, а ему было только 34 года. Он жаловался, что только до этого этапа были важны его вовлеченность и способности. Жалел, что столько потерял в жизни, что его достижения не имеют смысла. Он не создал семьи, жил очень скромно. Раньше он гордился тем, что не принимал участия в развлечениях, каникулы проводил за рабочим столом, не читал художественную литературу. Теперь это казалось невосполнимой потерей.
Гипотеза, что мы имеем дело с экзистенциальным неврозом, подтвердило возвращение к психическому здоровью и профессиональные успехи. И здесь основным принципом психотерапии было побуждение к активному сотрудничеству и обсуждение с пациентом каждого шага.
Я сделал три предположения: во-первых, поводом невроза был дефектный, а значит слишком конкретный и на короткий срок навязанный извне смысл жизни, который больше осуществлял индивида, чем им осуществлялся; во-вторых, возможный выход из трудностей — склонить пациента самому модифицировать смысл жизни таким образом, чтобы этот смысл приобрел абстрактный, общий характер, чтобы он мог осуществляться всю жизнь, без шанса реализоваться до конца. В-третьих, содержание нового смысла жизни должно некоторым образом относиться к содержанию психических травм его детства, редуцируя сформировавшийся тогда комплекс различия. В возрасте 70 лет он перешел на пенсию как известный ученый.
Приведу здесь еще один пример. Он иллюстрирует третью форму экзистенциального невроза, сутью которого является не вытеснение смысла жизни или его формальный изъян, а ситуация, приводящая к тому, что осуществление смысла жизни становится для индивида одновременно осуществлением и опасностью.
Вот третий пример:
Молодой, необычайно одаренный физик X. был привезен в терапевтическую клинику с инфарктом. Однако патологии системы кровообращения обнаружено не было, и потребовалась консультация психиатра. Пациент попал ко мне.
В результате психологических исследований я установил ряд фактов, которые, по-видимому, объясняли болезнь.
Добавлю, что это происходило в 1960-е годы в СССР. Пациент был евреем, его отца репрессировали, поэтому он утаил свое происхождение, чтобы поступить на физический факультет, и с тех пор постоянно фальсифицировал свою биографию.
Выдающиеся способности привели к тому, что он быстро занимал все более высокие должности, и каждый раз росло опасение, что его разоблачат, что в те годы могло закончиться драматически.
Рассматривалось предложение назначить X. на пост директора одного из ведущих научно-исследовательских институтов. На этой должности он бы получил значительно больше возможностей вести исследования, реализовать те планы, которые были смыслом его жизни. Было ясно, что в связи с этим его биография будет проверена более тщательно. Этого он панически боялся.
Проблема заключалась в том, что описанные выше сложности были уже не актуальны. Позиция X. была настолько прочна, что этот недостаток биографии, даже если о нем было неизвестно (что сомнительно), уже не повлиял бы на его карьеру. И пациент об этом знал. Откуда же этот страх, которого не должно было быть?
Этот страх, когда-то обоснованный, сильно подкреплялся деспотичной матерью-вдовой, которая практически лишала его личной жизни. Она беспокоилась за карьеру сына и вообще за его существование и этим страхом обосновывала свою опеку над сыном, ограждая его от других людей — женщин, коллег. Страх пациента на самом деле был страхом за мать, точнее, перед матерью. Если бы она была не права, то его подчинение ей и одиночество не имели бы смысла. Он боялся за себя для матери. Поэтому он боялся каждого отличия, каждого дальнейшего шага в осуществлении смысла своей жизни.
Здесь мы имеем дело со сложной ситуацией, но правильнее было бы считать, что сутью проблемы пациента является его смысл жизни, осуществление которого находится в оппозиции к его страхам. Добавлю, что если бы пациент получил назначение, и у него не возникло бы проблем с органами госбезопасности (что было вполне вероятно, поскольку на этом уровне уже самому выдвижению в кандидаты должно было предшествовать «просвечивание» личного дела), то тогда прежние жертвы пациента, его подчиненность матери, были бы лишены смысла.
После многочасовой беседы X. пришел на следующий день утром, сказал, что чувствует себя здоровым, всю ночь он напряженно думал, согласился с ходом моих мыслей и просит его выписать.
Выше я представил три вида экзистенциального невроза. Первый из них, по-видимому, является «наиболее экзистенциальным» в том смысле, что его главный синдром — именно нарастающая экзистенциальная потерянность, а значит, потерянность в том, «кем я должен быть и чем я являюсь», ощущение концептуальной пустоты, бессмысленности существования.
Во втором случае кризис был вызван именно осуществлением смысла, поскольку как конкретный смысл жизни, данный извне, он осуществляется, а после него не остается ничего.
В третьем случае все решила конфликтная ситуация, поскольку открытое, сознательное осуществление смысла жизни стало противоречить другим желаниям индивида, более неотложным и с более высокой мотивацией (именно такими обычно являются действия, стимулируемые страхом, угрозой, беспокойством). Поскольку смысл жизни был собственной концепцией жизни, устранения интерпретационных недоразумений оказалось достаточно для излечения.
Описанные выше случаи различны, их объединяет только то, что центральной проблемой является сложность осуществить потребность в смысле жизни. В первом случае из-за отсутствия шансов ее конкретизации и реализации, во втором — из-за ее излишней конкретности и слишком раннего осуществления, а в третьем — из-за негативных последствий ее осуществления.
Это ставит три главных вопроса психологии смысла жизни: (1) как возникает смысл жизни, (2) какие особенности имеет смысл жизни, (3) как смысл жизни соотносится с другими стремлениями человека.
Традиционный способ социализации приводит к тому, что для многих людей смысл их жизни ограничивается одним ее фрагментом, одним видом деятельности. Они не создают концепцию своей жизни, не анализируют и не пересматривают ее. Он приписан им культурой и локализован в их разумах как конкретный, мощный и «плоский» комплекс ценностей, в котором каждая ценность одинаково важна и каждая из них не зависит от других. Значение таких ценностей не следует из рациональных предпосылок, они приобретены в течение жизни и просто есть. Люди, у которых сформировался такой набор ценностей, становятся зависимыми от него, поскольку он не годится для размышлений и изменений. Он только существует или полностью распадается.
То, что я скажу, прозвучит жестоко, но это необходимо сказать. Такой «смысл» высоко ценится в нашей культуре, поскольку предметизирует человеческую личность. Он делает эту личность «предсказуемой», склонной выполнять предъявляемые к ней требования. Это отчетливо видно в фундаменталистских субкультурах — религиозных или национальных. Обладание таким смыслом бывает источником радости, когда «приходит время», и личность чувствует, что осуществляет то, что необходимо. Однако в масштабах всей жизни он часто приводит к неудачам, недовольству, неудовлетворению, поскольку такое «время» наступает редко и оно чем-то ограничено.- Отсюда нередко агрессивность, даже жестокость людей, зависящих от идеи, либо их депрессия и потерянность, когда весь мир «идет не в том направлении». Зачастую эти люди, вовлеченные в чужие идеи, после их осуществления всю жизнь чувствуют, что то, с чем они встречаются, — брак, работа, дети — важно, но никогда не будет для них тем, чем должно быть. Сомнительно, что такой «смысл» может играть роль конструктивного фактора развития субъективной, интенциональной человеческой личности.
Во многих случаях существует совпадение вида профессиональной деятельности с тем, что субъективно является смыслом жизни. Оно бывает столь значительным, что некоторые профессии считают такими, которые «сами по себе» придают смысл жизни человека. Итак, смыслогенными в нашей культуре являются профессии, связанные со своего рода посланничеством, служением, требующие личной вовлеченности в высшие ценности. Учитель, врач, священник, политик, относясь к своей профессии с преданностью, как к служению, к которому они чувствуют себя «призванными», имеют шанс поместить в ней собственный смысл жизни или окончательно найти в ней смысл жизни для себя. Мнение о личностной роли этих профессий так сильно закрепилось в моделях нашей культуры, что когда кто-то выполняет «смыслогенную» профессию без вовлеченности, не как служение, а как средство для таких эгоистических целей, как деньги, власть или престиж, такое поведение оценивается негативно. От инженера, фермера или реставратора ничего подобного не ожидают.
Однако если личность придает смысл профессии, а выполнение профессии придает смысл ее жизни, то психологический риск заключается в том, что может наступить психологический кризис, вызванный потерей смысла жизни, если что-то заблокирует эту деятельность, например, болезнь, выборы или суд лишат его возможности выполнять ту, а не иную профессию. Известно, сколько политиков становится зависимыми от своей функции. Полагаться на смысл жизни, данный профессией, значит подвергать свою жизнь значительному риску.
Зачастую смысл жизни естественным образом связан с общественной ролью матери или отца. Однако это «данный» смысл, а, кроме того, значительно ограниченный во времени. Дети слишком быстро растут, а психические сложности, связанные с синдромом пустого гнезда, явно свидетельствуют о том, что родительство не может играть роль смысла жизни до конца существования индивида.
Многое указывает на то, что смысл жизни может быть найден в общественной деятельности, искусстве, писательстве. Многое зависит от собственного решения и от концепции индивида. Это происходит тогда, когда смысл жизни не столько найден в этой деятельности, сколько в ней размещен, как собственный смысл жизни. Здесь, несомненно, помогает талант — своеобразная монета, дарованная генами. Однако, по-видимому, одного таланта недостаточно. Необходимо сказать что-то от себя и о себе. Необходимо хотеть и уметь выразить это. Есть много творческих людей, умелых и талантливых, которые не могут выразить себя в своей деятельности. Они занимаются искусством, которое исходит не от них, поскольку не является их личным высказыванием о чем-то важном. Они чувствуют эту пустоту, заглушают это беспокойство политической деятельностью, алкоголем, эксцентрическим образом жизни или отказываются от амбиций. Рискованно осуществлять себя в таланте, когда нечего сказать. Также печальна участь тех, кому есть что сказать, но у кого нет таланта, и кто не может выразить свои идеи. Они выбирают роль прорицателей, пророков.
Возможно, сказанное означает, что смысл жизни должен быть не только высшей идеей, навязчивым желанием раскрыться в определенной роли, но, прежде всего, концепцией жизни, возникшей в результате осмысления того, чем для нас является жизнь, мир и человек в нем, и того, что в нашей жизни действительно важно.
В авторитарных системах, учреждениях и организациях индивид, являясь их частью, может тем самым не иметь проблем с собой. Некоторые даже находят счастье в полной преданности своей роли. Им не нужно принимать собственные решения, а каждое выполненное ими требование правильно по определению. Это возвращение к роли послушного ребенка, к присущему ему чувству безопасности и беззаботности. Когда возникают сомнения и внутреннее сопротивление, их преодоление может приносить даже двойное удовлетворение, поскольку является доказательством полной преданности «справедливой службе». Чем больше индивид предметизируется, перестает быть личностью, становится инструментом, тем меньше у него экзистенциальных и нравственных проблем. Один из бывших начальников лагеря в Воркуте, и сейчас, в конце своей жизни, когда уже рухнули большевистские принципы существования Советской империи, выражает перед телевизионной камерой убеждение в справедливости своих действий. Он признает, что, разумеется, знал о том, что многие заключенные, доведенные в шахтах до мучительной смерти, были невиновны. Однако это не было и не является для него проблемой, поскольку «государство нуждалось в редких металлах». Послушание и лояльность замещают здесь нравственность, а вера в начальников замещает размышления о правильности своих действий. Известные преступники часто старались представать свою правоту как аргументы Истории, Народа, Бога, Предназначения. Сталин публично признавался в своей жестокости, но добавлял, что делает это для освобождения честных, работающих и эксплуатируемых народов мира.
Необходимость создания собственного смысла жизни — это цена, которую платит человек-субъект. Во многих случаях эта цена бывает слишком высокой для тех, чья психическая организация требует собственных аргументов действий, поскольку у них есть чувство ответственности за свою жизнь, которого с них никто не может снять, одновременно они сильно связаны с внешними ценностями, следующими из культуры, в которой они воспитаны и которая им дорога. Жизнь людей-субъектов бывает трудной. Как я уже говорил, точно не известно, дает ли роль субъекта больше актуального удовлетворения, чем роль предмета. Однако я считаю, что эту цену стоит заплатить, поскольку у субъективизированных людей больше шансов для развития, причем до конца жизни, а в сложных условиях, когда уже никто не может им помочь, они в состоянии найти помощь в самих себе. Они также никогда не бывают совершенно одни. Они мудры, поскольку, живя в бурном меняющемся мире, способны сохранить в нем себя.
Я утверждаю, что «смысл жизни» должен быть собственным, осознанным, рассматриваться настолько в общих чертах (то есть в рамках общей концепции), чтобы его можно было подвергнуть модификациям. Он должен быть настолько развитым, чтобы можно было понять его источники и предвидеть последствия его осуществления. Ведь он должен быть основой активных, решительных выборов осуществления действий, отвечающих критериям альтруизма, со стабильным направлением, но изменчивых по форме.
На основе приведенных выше рассуждений можно создать следующее определение потребности в смысле жизни. Смысл жизни — это потребность взрослого человека, заключающаяся в том, что без создания собственной, абстрактной концепции жизни, в которой он может позитивно осуществляться до конца жизни, развитие его личности невозможно.
Смысл жизни, который определяет развитие личности, делает жизнь индивида стабильной, придает ей значение, является центральным фактором личности. Даже «ущербные» виды смысла жизни, как данный извне смысл жизни, играют ограниченную во времени, но важную роль.
Известны также случаи людей, которые однажды данным извне смыслом наполняют всю жизнь. Однако это рискованный вариант, поскольку условием в этом случае является отсутствие радикальных изменений в жизни. Мать, которая полностью посвятила себя детям, может обрести смысл жизни в своем материнстве. Разумеется, это не рассудочная концепция, так сложилась ее жизнь. Для нее жизнь имеет смысл, когда она идентифицируется с жизнью своих детей, участвует в ней. Однако дети зачастую становятся самостоятельными настолько, что мать не может участвовать в их жизни. Мать перестает понимать их стремления, достижения, радости. Она по-прежнему рядом, но не с ними. Со временем она должна осознать, что она им не обязательно нужна, а ей предстоит прожить с самой собой еще несколько десятилетий. Впрочем, она может сберечь любовь детей, долго жить воспоминаниями и сохранить чувство хорошо выполненного долга.

Здесь представлены главные тезисы:
1. Человек интеллектуально зрелый, склонный к размышлениям, должен рано или поздно ввести в круг своих интересов смысл самого себя. Это следует из самой логики познания мира.
2. Собственный смысл жизни является фактором, обусловливающим мотивационную стабильность личности, сопротивление препятствиям, удовлетворение жизнью и совершенствование себя.
3. Смысл жизни должен быть продуктом собственных размышлений личности, а его аргументы должны быть четко определены так, чтобы существовал шанс модифицировать его по мере изменений условий жизни, получения новых знаний, изменений понимания мира.
4. Когда смысл жизни дан извне, когда он вытекает из предписанной роли, данной извне системы ценностей или из ситуации, его влияние на судьбу человека ограничено по времени.
5. Зрелый смысл жизни выражает вклад личности в то, в чем она существует, в чем действует, и в чем будет осуществляться ее будущее.
6. В определенных условиях любой смысл жизни является решающим условием сохранения себя.