Предпоследнее сообщение. Странная агония. И все, соединенное вместе, комок боли. Следующий день. Странная доброта со стороны все тех же чужих. Кафе в здании вокзала. Бездомная пожилая женщина. Сахар.
Огромные окна, круглые часы и решетки перил с затейливыми чугунными цветами. Вагоны, ожидающие отправления.
А ты ни с кем ни прощаешься и никуда не едешь.
Душно, а под вечер - неожиданный дождь. Как будто небо плачет вместе с тобой. Медленные сумерки. Потом темнота, наполненная мокрыми огнями фонарей и светофоров. За стеклом троллейбуса то появляются, то погружаются во мрак туши супермаркетов.
Всю ночь - дождь.
И вновь предчувствие захлопывающейся ловушки.


----------------------------------------------------------------------------------------------


Платонов. "Чевенгур". Удивительно-живописный язык. Образы.

"Ему досталась пустота двух комнат".

"Утром Захару Павловичу не так хотелось идти на работу, как обыкновенно. Вечером он затосковал и лег сразу спать. Болты, краны и старые манометры, что всегда хранились на столе, не могли рассеять его скуки – он глядел на них и не чувствовал себя в их обществе. Что-то сверлило внутри его, словно скрежетало сердце на обратном, непривычном ходу. Захар Павлович никак не мог забыть маленького худого тела Прошки, бредущего по линии в даль, загроможденную крупной, будто обвалившейся природой. Захар Павлович думал без ясной мысли, без сложности слов, – одним нагревом своих впечатлительных чувств, и этого было достаточно для мучений. Он видел жалобность Прошки, который сам не знал, что ему худо, видел железную дорогу, работающую отдельно от Прошки и от его хитрой жизни, и никак не мог понять – что здесь отчего, только скорбел без имени своему горю.
На следующий день – третий после встречи Прошки – Захар Павлович не дошел до депо. Он снял номер в проходной будке и затем повесил его обратно. День он провел в овраге, под солнцем и паутиной бабьего лета. Он слышал гудки паровозов и шум их скорости, но не вылезал глядеть, не чувствуя больше уважения к паровозам."