Большая часть подростков охотно займётся анальным сексом на главной площади, есл иим скажут, что это - последний писк моды.
Тут вопрос больше в том, что идеологически неверные фильмы создаются, а идеологически верные создавать - особо на пространстве бывшего СССР - некому.
Сплошные творцы кругом, колышут нас валы Девятой рвоты - от бухты Бригады до пролива Штрафбата (к слову, вот вам Риддик о Великой Отечественной, фактически: неверно в квадрате).

Но сама статья перекликается с некоторыми еретическими мыслишками, бороздящими просторы моего микрокосмоса.
Мне кажется, что человек - тварь убивающая. Т.е. самый страшный убийца на планете, после какого-нибудь там вируса Э'бола. И он таков изначально, если отбросить миф об Изгнании, да?
Но, в то же время - Бог.
Так вот, мне кажется, что если нам дана возможность убивать - это не спроста.
Возможно, истинно человеческое - это обретение власти над этой Тварью внутри - а обрести над ней власть можно только научившись последовательно - убивать и не-убивать. Через тренировки - к самоконтролю. Когда смерть становится инструментом.
Соответственно, те, кто от того, другого парня (с) - они не сильно-то разбираются - кого, как, и зачем. Их Тварь хочет убивать в принципе. Это не ланцет - это ковровое бомбометание.
Следовательно, Бог даёт нам право и силу совладать со своим убийцей - и использовать его во благо (если отринуть миф о самаритянах, которые, скорее, девиация :), либо же подчинится Твари - и отправиться по дороге, вымощенной благими намерениями.
Я понимаю, что звучит, будто доморощенное ницшеанство - но в том-то и цимес: я не принимаю данное течение в целом.

С этой точки зрения пролетарий Риддик, при всём своём криминальном происхождении - относится к первой категории. И, так уж повелось, что две самые большие державы - США и экс-СССР - очень круто замараны криминальными мессиями. Америку создавали уголовники, славяне же сами по себе (читаем Бузину) - изначально, как бы, не вполне законопослушные и законопринимающие личности.

Щекотливо выходит: побеждать фашистов в отечестве уже некому (путём развала всех силовых структур), кроме Крутого Бандита С Золотым Сердцем - однако, расплачиваться сдачей фашизму, путём отказа от бандитской помощи - равноценно ли?
Где-то так выходит, по-моему. -___О

Дивно.

Когда бы вы знали, из какого сора
Растут стихи...
А. Ахматова

Полностью согласен с вами в том, что наблюдается нехватка фильмов, наполненных христианскими ценностями (или, как минимум, общечеловеческими), однако не думаю,ч то причина в том, что они не создаются. Просто голливудский масскульт производит такую грандиозную кучу навоза, что отыскать и извлечь из нее жемчужину достаточно сложно, а, кроме того, для потребителей навоза она будет непривычна, т.е. некрасива и неинтересна. С другой стороны, как мы знаем, жемчужина всегда рождается из соринки, попавшей внутрь раковины; а без навоза теряет свое плодородие. Так что, на мой взгляд, проблема состоит не столько в навозе, сколько в зоркости сердца, мудрости ума и закаленности рук, способных расчистить авгиевы конюшни и найти применение полученному навозу.
Что человек самая страшная убивающая тварь - факт, доказанный нашей победой в эволюционной гонке (об этом сейчас книга, которую пишу). Парадокс состоит в том, что примитивная дисциплина над собственной тварностью свойственная еще хищникам, иначе бы они быстро пожрали друг друга. А человек - псевдохищник, вегетарианец, вынужденный стать некрофагом (трупопожирателем), поэтому таких регулирующих механизмов у него нет. И то, о чем вы пишете - это проблема борьбы хищника с псевдохищником.
Зато есть душа. И связанная с ней нравственность. Она не воспитывается силой. Поэтому в ваших размышлениях я слышу отзвуки старого спора Жеглова с Шараповым - кто победит преступность: сам ход жизни или карательные органы? Так вот я не только верю душой, но и знаю разумом, что Зло в самых разных его ликах может победить только Милосердие. А для этого надо учиться отвыкать, но не бояться навоза и учить растить из навоза жемчужины...

Мне показался интересным и сам пост и комментарии, достойные отдельного разговора (но сейчас не время), вот только если бы не причина :)
Первую часть я не смотрел, но "Хроники Риддика" произвели на меня впечатление весьма плохой (я о сценарии) продукции, состоящей из сплошных натяжек...
В свое время я "объелся фантастикой" (это когда открылись шлюзы), и недавно попробовав перечитывать что-то, понял, что меня этот жанр угнетает, я не говорю о шедеврах, я о жанре т.н. "космической оперы"...
Вот и "Риддик" - типичная космическая опера, причем лишенная какой-либо доли иронии, но зато напичканая кучей спецэфектов.
Мне очень понравилось выражение Владимира Ланцберга (это бард такой), сказавшего: людей для которых песня или стих (думаю, можно сказать "творчество" Б.Е.) цель - ничтожно мало, гораздо чаще - это средство. А средства, как известно, бывают расчитаны для "внутреннего" и "внешнего" применения...
Нынче, увы, время такое, деньги решают если и не все, то многое. Вот и делается не произведение искусства, а некий коммерческий продукт, который нужно продать как можно большему числу потребителей, ну, а поскольку стандарт made in hollywood нынче приобрел тотальный характер, шлепают как пресловутые биг-маки (тоже символ американских ценностей).
А ведь почти во всех экшенах выстраивается схема победы одиночки, а вот что в этом больше - ницшеанства разлива Бэверли-хиллс или же американского индивидуализма - увы, решить не могу, ибо не чувствую себя "копенгагеном в данном вопросе".

Ответ на комментарий Березков_Евгений # Ну. Я не назвал бы Риддика космической оперой.
Он гораздо ближе к фэнтэзи, если отбросить антураж.
Фактически - это космический "Конан", с прямой цитатой в конце (трон).
Почему лишенная иронии? Риддик - сверхироничная тварь. А уж его сарказм, мм. :)
"Главные" фильмы режиссёра Дэвида Туи, пусть динамичны и зрелищны - но всё-таки, стараются высветить больше человеческие отношения, чем ножи в печени или сломанные носы.
Ну, это лично моё мнение, конечно.

Ответ на комментарий Березков_Евгений # Евгений. после Ваших слов просто не удержусь, чтобы обширно не процитировать еще одну книгу Петра Вайля (которую тоже очень рекомендую всем для чтения!) "Гений места":

"ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА
ЛОС АНДЖЕЛЕС — Ч.ЧАПЛИН, САН ФРАНЦИСКО — Д.ЛОНДОН
К ЗАПАДУ ОТ РАЯ
Мысль о существовании антиподов не так уж нелепа. Песьи головы встречаются сравнительно редко, но вот в России Японию уверенно относят к «западу» (сходным образом понимал ситуацию Колумб). В Штатах все наоборот, хотя отсюда лететь в Токио надо именно в западном направлении. Неслыханные виды транспорта и связи — телевидение, реактивные самолеты, факс — внесли хаос в географию, даже физическую, не говоря уж о политической, нарушили представление о расстояниях, временных поясах, сторонах света, а экологическое мышление скоро возвратит нас к системе природных ориентиров: от забора до обеда. Самодостаточные американцы поняли это давно, приравняв свою территорию к планете, и в Штатах слово «запад» может означать лишь одно — часть страны вдоль Тихого океана.
В итоге эта доморощенная география восторжествовала во всем мире. Америка — квинтэссенция запада. Калифорния — квинтэссенция Америки. Дальше нет ничего. Закат. Ночь. Сон. Мечта.
Во все времена в Америку ехали и едут за свободой и богатством, еще вернее — за свободой богатства, за беспредельными возможностями на земле, расстилающейся вдаль и вширь чистым листом, куда следует вписать свое имя и ряд цифр с нулями. Европейские протестанты бежали сюда от преследований, но и за преуспеянием, которое понимали как справедливую награду за труд, в свою очередь понимаемый как долг перед Богом. Эти пуритане и основали первые — восточные — штаты, где даже в главном мировом вертепе, Нью Йорке, по сей день в воскресенье закрыты винные магазины, а по субботам и пиво нельзя купить до полудня, пока не кончатся службы в церквах. Но еще в конце XVIII века об американце было написано: «Здесь труд его основан на природном побуждении — на заботе о личной выгоде, а можно ли желать обольщения более могучего?» Слова в «Письмах американского фермера» Сент Джона де Кревекера расставлены точно — ставка на «природное побуждение» и «могучее обольщение» привела к появлению особой людской породы: «Американец есть новый человек, руководствующийся новыми принципами; посему у него должны возникать новые мысли и новые мнения». Ясно, что мнения, сориентированные лишь на личные понятия о добре и зле, могут отличаться от общих норм: «Вдали от силы примера и смирительной узды стыдливости многие люди являют собой позор нашего общества. Их можно назвать передовым отрядом отчаянных смельчаков, посланным на верную гибель».
Они и гибли. Но примечателен комментарий здравого смысла, практической сметки хозяина, у которого все идет в дело, а навоз — прежде всего удобрение: «Одних пообтешет преуспеяние, а других погонят прочь порок иль закон, и они, вновь соединившись с себе подобными негодяями, двинутся еще дальше на запад, освобождая место для людей более трудолюбивых, которые превратят сей варварский край в землю плодоносную и отменно устроенную».
Именно такой землей стала основанная «негодяями» Калифорния. Поворотный момент зафиксирован точно: 24 января 1848 года, когда столяр и плотник Джеймс Маршалл, работавший на лесопилке Джона Саттера, нашел самородок в мелководье Американской реки (название словно подобрано для калифорнийской мифологии!) у западных склонов Сьерра Невады. В следующем году хлынул поток за Американским Богатством — большим и быстрым. В историю Штатов вошло «поколение 49 го года» — люди отважные, решительные, предприимчивые, жестокие: пионеры.
Запад для американца был нашей Сибирью. Сходство теряется за звоном золота и видом пальм, но в горах и пустынях Сьерра Невады замерзали так же насмерть, как в тайге. В преодолении — стихий, индейцев, конкурентов — рождался кодекс одиночек первопроходцев, словно выдавших себе индульгенцию за перенесенные лишения и отторженность: «Во всех обществах есть свои отверженцы; здесь же изгои служат нам предтечами, или пионерами». Пуритане не добирались сюда либо переставали быть пуританами, и в Калифорнии винные магазины не закрываются вовсе.
Конечно, среди тех, кто отправился на запад, были и изгои профессиональные — бандиты. (Кстати, английское «outlaw» — буквально «вне закона» — терминологичнее и уже, чем широкое и неопределенное русское «преступник»: преступивший нечто.) Но подавляющее большинство уходило добровольно, создавая особое племя — калифорнийцев, американцев в квадрате.
Удача здесь не вязалась с неторопливыми добродетелями крестьянина или чиновника, ожидающих урожая или повышения. Тыква на западе вырастала в три обхвата, краб не помещался в кастрюлю, девять апельсинов составляли дюжину. Размеры землевладения определялись взглядом, как у Ноздрева: «Весь этот лес, который вон синеет, и все, что за лесом, все мое». Чем безлюднее, тем надежнее. Сан Франциско и Лос Анджелес выросли буквально среди чистого поля.
Но главное, сюда шли, чтобы ударить киркой — и уже назавтра поить редерером лошадей. Не достаток в будущем, а огромное богатство к вечеру. Эта философия породила и нарядные образы золотоискателей у Брет Гарта и Джека Лондона, и менее привлекательных персонажей, вроде гангстеров времен «сухого закона» или сегодняшнего Брайтон Бич. Голливуд же материализовал идею колоссального успеха из ничего, создал наглядное воплощение большой и стремительной удачи.
Тихий океан простирался естественным пределом человеческой предприимчивости. Крайний запад. Дальше, за закатом — ночь. Сон. Мечта. Мираж, у которого было два облика и два имени — Лос Анджелес и Сан Франциско.
КАЛИФОРНИЙСКОЕ КИНО
Когда различие между американским и европейским кино определяют как различие между кино актерским и режиссерским, это верно, но недостаточно — так можно объяснять дождь тем, что с неба льется вода. Актер стал в Штатах главным потому, что здесь первыми поняли: кино — это огромные деньги. К кино следует отнестись серьезно, выкладывая козыри и срывая банки. А публика и в театре, будь он римский, елизаветинский или бродвейский, всегда шла на звезд. Закономерно и примечательно, что в самом начале на вершинах голливудских холмов оказались выдающиеся актеры с талантом выдающихся бизнесменов: такие, как Мэри Пикфорд и Дуглас Фербенкс. И величайший из всех — Чарли Чаплин.
Он появился в Лос Анджелесе в декабре 1913 года, переночевал в «Большом северном отеле» и поехал трамваем на студию «Кистоун».
Следующие годы — стремительный подъем. Уже через четыре года Чаплин смог купить большой участок земли на бульваре Сансет. Бульвар Заходящего солнца — по русски звучит куда элегичнее и красивее, чем короткое Сансет, — оттого и еще обманчивее. По этому бульвару не прогуляешься: Лос Анджелес — самый автомобильный город в мире. Пешеход на бульварах с романтическими именами — либо деклассант, либо чудак, либо случилась авария. Разумеется, в Беверли Хиллс есть места, где люди передвигаются патриархально: например, на Родео драйв от магазина к магазину, но обычно параллельно их курсу движется автомобиль с шофером. Для прочих первая в мире по дороговизне Родео драйв — не торговая, а музейная улица.
Так или иначе, участок земли на бульваре Заходящего солнца всегда успех — и в наши, и в чаплинские времена. Очевидец тех лет пишет: «На бульваре Сансет роскошные автомобили развозили по домам звезд первой величины… Большинство мужчин и женщин были в гриме, а некоторые еще в костюмах». Теперь такого не увидишь, как ни уговаривают тебя самозванные гиды, обещая показать особняки богатых и знаменитых. Предлагается даже — недорого — карта проживания лос анджелесских звезд, но это неправда: нынешние звезды в городе лишь мерцают, живут же в недоступных пригородных галактиках.
Чаплин осваивал Лос Анджелес, оставляя в городе свои следы: ходил на бокс в Верноне, в варьете «Орфеум», в театр «Мороско» (русская сказка?). Селился то на берегу океана в Санта Монике, то на севере, то в Бичвуддрайв, пока не осел в Беверли Хиллс, где в 1922 году построил дом в сорок комнат с кинозалом и органом, с колонным портиком и круглой башней — эклектичный и безвкусный.
Список лос анджелесских адресов Чаплина внушителен. Однако попытка пройти по его адресам почти безуспешна: на месте лишь старая студия на авеню Ла Бреа, где сейчас снимают рекламу. Есть кинотеатр на Фейрфакс авеню, в котором идут только чаплинские фильмы. В тротуар на Голливудском бульваре вделана звезда с именем Чаплина — среди двух тысяч прочих звезд. Вот и все. Да и в самом географическом Голливуде из больших студий осталась лишь компания «Парамаунт», остальные перебрались кто куда, большинство за горы, в долину Сан Фернандо.
Этот диковинный город меняется с кинобыстротой — больше, чем любой другой на земле. Еще в середине наших 80 х Лос Анджелес дразнили: тридцать пригородов в поисках центра. Но шутка устарела уже к середине 90 х: нынешний небоскребный центр эффектнее большинства даунтаунов Америки. Другое дело, что это все равно не город, а что то вроде страны с населением Голландии; город, где народу больше, чем в любом штате США, кроме самой Калифорнии, Нью Йорка и Техаса. Понятно, почему нормальный тамошний обитатель не скажет, что живет в Лос Анджелесе, а назовет свой район городок: Санта Монику, Шерман Оукс, Лонг Бич, Голливуд.
Мелькание кадров мешает цельному впечатлению от этого пригорода размером с государство — не исключено, что такое и невозможно. Возможно, поэтому Лос Анджелес то место на земле, от которого у меня больше слуховых ощущений, чем зрительных. Каково же тут было до радио, грамзаписей и звукового кино?
В 1913 м Голливуд считался дальним предместьем, и все должно было выглядеть глубоко провинциальным для лондонца Чаплина, успевшего побывать в Нью Йорке и Сан Франциско. Из двух больших калифорнийских городов он решительно предпочитал северный: «Жаркий и душный Лос Анджелес показался мне тогда безобразным, жители выглядели бледными и анемичными. Климат здесь гораздо теплее, но в нем не было свежести Сан Франциско». И главное: «В Сан Франциско человек начинает чувствовать целебную силу оптимизма, соединенного с предприимчивостью». Как скоро поменялись характеристики! За два года до этих чаплинских слов произошло важнейшее для судьбы Калифорнии и Америки событие: в Лос Анджелесе основали первую киностудию, и южный сосед стремительно затмил северного. 2 января 1914 года был зарегистрирован первый контракт Чарли Чаплина.
«Кистоун» положил ему сто пятьдесят долларов в неделю, что вроде бы немного: дрессированной слонихе Эдне Мейм платили сто двадцать. Но сто пятьдесят эквивалентны примерно трем тысячам в конце века — зарплата министра. Через год Чаплин получал уже тысячу двести пятьдесят. Через два, по контракту с «Мьючуэл» — тринадцать тысяч в неделю, то есть нынешних тринадцать миллионов в год. Заработок Джека Николсона или Роберта де Ниро, а ведь теперь деньги другие, да и Чаплин лишь начинал. При этом он вовсе не был исключением — ничуть не меньше зарабатывали Бастер Китон или Гарольд Ллойд. Немудрено, что фильм тогда обходился в сто тысяч долларов — два миллиона сейчас, — а то были двухчастевки, двадцатиминутки.
В арифметику стоит погрузиться, чтобы осознать: Голливуд не столько рос с годами как бизнес, сколько всеми силами старался удержаться на уровне, заданном с самого начала. То же самое — с народной любовью.
Мы вряд ли можем вообразить масштабы славы Чарли Чаплина в 1916 1917 годах — прежде всего потому, что совсем по иному относимся к кино. Главное: для нас оно не чудо, оно перестало быть чудом с появлением телевидения, с перемещением из сияющих чертогов «палладиумов», «эксцельсиоров» и «сплендид паласов» в гостиные и спальни.
Был еще и у ТВ золотой если не век, то десятилетие, когда на окнах раскручивали рулоны черной бумаги и рассаживали соседей. Мне было шесть лет, когда я получил церемонное приглашение к богатому Вовке Карманову на КВН с водяной линзой: ничего не осталось в памяти от передачи, только черная бумага и серебряный свет. Но могущественный волшебник, поселившийся в квартире, превращается в бестолкового и назойливого старика Хоттабыча. Трон в частном жилище сохраняет то же название, что и во дворце, но означает совсем иное.
В начале века кино стало зримой демонстрацией человеческого гения, на пике надежд, которые возлагались не просто на человека, вооруженного передовым мышлением, а на «социальное животное», на сознательную толпу. Было это до российских и германских толп, до разрушения принципа патриархальности и резкого омоложения общества, до феномена массовой культуры и широчайших свобод. Дитя технического прогресса, кино с самого начала льстило людям, ощущавшим себя способными на все. Как рассказывают, Герберт Уэллс, попавший в начале века в кинотеатр, никак не мог понять — о чем его спрашивают после, о каком качестве и эстетическом переживании: конечно, он потрясен — ведь на экране двигаются! Вот такой коллективный разум, создавший подобное чудо, и способен победить марсиан — других врагов в обозримом будущем не предвиделось.
Кино в мирном, досужем варианте убедительно воспроизводило и эксплуатировало «чувство локтя» и «окопное братство». Коллектив упивался новой соборностью в мистической темноте кинозала, где возникало особое, высокого качества, духовно эмоциональное единство. (Такое знакомо любому из нас: «Назад, в „Спартак“, в чьей плюшевой утробе уютнее, чем вечером в Европе» — Бродский.) Неудивительно, что отправление этого культа требовало подходящего оформления, о чем можно судить по реплике оказавшегося в Венеции простого американца у Хемингуэя: «А площадь Святого Марка — это там, где много голубей и где стоит такой громадный собор, вроде шикарного кинотеатра?» Неудивительно, каким почитанием окружались жрецы.
Можно ли сегодня представить актера, о котором напишут, что он не менее славен, чем Шекспир? Такое заявил о Чаплине в начале 20 х серьезный искусствовед Эли Фор. Другой, Луи Деллюк, писал в те годы: «Нет в истории фигуры, равной ему по славе, — он затмевает славу Жанны д'Арк, Людовика XIV и Клемансо. Я не вижу, кто еще мог бы соперничать с ним в известности, кроме Христа и Наполеона».
Ориентиры точны: Наполеон как покоритель мира и Христос как искупитель, расплачивающийся страданиями у всех на виду за общие грехи. Сходна трактовка Ивана Голля в «Чаплиниаде». Авангардисты (Маяковский: «Мятый человечишко из Лос Анжелоса через океаны раскатывает ролик»; замысел Лисицкого «Пробег Чарли Чаплина и дитютки вокруг суши, воды и воздуха») вообще любили Чаплина. Но именно от Голля, как пишет М. Ямпольский в статье о мультфильме Леже «Чарли кубист», «идет весьма богатая европейская традиция интерпретации Чарли в сентиментально христианском ключе».
Все кино в целом воспринималось как ритуал новой разумной религии — и любопытно, что сейчас в Штатах бывшие кинохрамы, заброшенные прокатом за нерентабельностью, часто используются именно как молельные дома разных протестантских конгрегаций. В тяжелых бронзовых рамах для афиш — расписание богослужений. Современные «мультиплексы» с дюжинами кинозалов функциональны и удобны, но неказисты, не говоря уж о том, что иногда помещаются просто под землей. Прежде снизу вверх смотрели не только на экран, но и на кинотеатр. Те соборы сейчас словно стоят на приколе, как легендарная «Куин Мэри» в Лонг Бич, поражая размерами, роскошью витражей и зеркал, богатством орнаментов в стиле арт деко, блеском меди и позолоты, — только над входом не красавец в цилиндре, а надпись «Господи спаси!»
Чаплин знал размеры своей славы: в 21 м, приехав в Лондон, он за три дня получил семьдесят три тысячи писем. В том же году после показа «Малыша» в Нью Йорке с него сорвали костюм, разодрав на клочки сувениры. Характер славы тоже был ясен Чаплину: «Меня давно влечет история другого персонажа — Христа. Мне хочется сыграть главную роль самому. Конечно, я не намереваюсь трактовать Христа как традиционную бесплотную фигуру богочеловека. Он — яркий тип, обладающий всеми человеческими качествами». За атеистическими клише просматривается ревность соперника. Архетипом, во всяком случае, Чаплин себя ощущал: среди его замыслов, помимо Христа, — Гамлет, Швейк, Наполеон. Вкус или обстоятельства побудили его осуществить лишь травестию величия — Гитлера в «Великом диктаторе».
Что до героя одиночки, то им, не возносясь на исторические высоты, Чаплин был всегда. И тут он лишь продолжил традицию, существовавшую и прежде. Он вообще не был революционером, всей своей жизнью утверждая ценность ремесла, убеждая, что гений — не только первооткрыватель, гений — и тот, кто все делает лучше всех.
Чаплин лучше всех падал и давал оплеухи. Уже в феврале 1914 он нашел свой визуальный образ — в фильме «Детские автогонки в Венисе». Сейчас Венис — самый оживленный пляж не только в Лос Анджелесе, но и во всей Америке, и непременно по настилу вдоль океана семенит очередной любитель в котелке с тросточкой. Костюм Чаплин не менял три десятилетия, и, по сути дела, не менялся образ.
Тут следует сказать важное: кино — это Калифорния, американский запад.
Если б волею судеб кинематограф обосновался в Новой Англии, он оказался бы совершенно иным. Но, видимо, такое и не могло произойти — пуритане не уважали актерства, и это на востоке придумали законы, в силу которых американское телевидение и пресса по сей день самые целомудренные во всем западном мире, про Россию и говорить нечего.
Так или иначе, дух Калифорнии, дух запада определил господствующий — нет, не жанр, а способ мышления кино, его мировоззрение, потому что вестерн — это позиция. В центре вестерна — личность, берущая игру на себя: не оттого, что другого выхода нет, а оттого, что искать его не приходит в голову. Такой человек всегда экзистенциально одинок. Герой вестерна асоциален, даже если преследует общественно полезные цели.
То то произвела ошеломляющее впечатление на советских людей «Великолепная семерка», в которой семь одиночек освобождали мексиканскую деревню от бандитов. Это был первый настоящий вестерн, показанный нашему поколению (сразу после войны в числе трофейных фильмов был и выдающийся «Дилижанс», и другие представители жанра). Это был второй в моей жизни фильм «Детям до 16 лет воспрещается…», на который я прошел самостоятельно в свои тринадцать (первый — «Рокко и его братья» Висконти, неплохое начало). В памяти все запечатлелось до мельчайших деталей, и сейчас можно оценить, как нам повезло с «Семеркой»: советский прокат выбрал образец из самых лучших. Какое созвездие: Юл Бриннер, Стив Мак Куин, Чарлз Бронсон, Джеймс Кобурн, Эли Уоллак! Какая походка! Какие синие рубахи! Какая сверкающая лысина под черной шляпой Криса! Какие слова: «Ты никогда не устаешь, оттого что слышишь свой голос?»
На юрмальской станции Меллужи мы истыкали ножами все сосны в дюнах и надолго забросили безнадежно коллективистский футбол. Валерку Пелича, худого длиннолицего полухорвата, прозвали Бриттом: он переламывался при ходьбе, как Кобурн, и так же кривил рот. Имя забыли: обе жены и обе дочки звали его Бриттом. Прозвище оказалось судьбой: Бритт обязан был соответствовать образу и соответствовал, насколько возможно в том месте в то время. Он не дожил до тридцати, его зарезали где то под Красноярском, и тело нашли через три месяца, когда сошел снег, жены ездили на опознание. Бритт доиграл роль, не обладая мастерством своего киношного тезки.
Вестерн — мировоззрение. Что до экрана, то поэтика вестерна универсальна для американского кино любого жанра, потому что органична для человека, пришедшего на запад за быстрым и большим успехом, — так, как это произошло с самим Чарли Чаплином.
Он то и есть самый влиятельный представитель Дальнего Запада — стремительный, безжалостный, неунывающий. Подходя к его герою с презумпцией симпатии, не сразу замечаешь, что он лупит вовсе не только хамов и богачей. Нет видимых причин, по которым он раздает пинки чистильщику сапог и уборщику в «Банке», терроризирует целую киностудию в «Его новой работе», колет вилами приютившего его фермера в «Бродяге», подло кладет подкову в боксерскую перчатку в «Чемпионе», бьет по больной ноге потенциального (!) соперника в «Лечении».
Когда же Чарли борется за человеческое достоинство, хруст костей слышен даже в немых фильмах. И чувство достоинства так обострено, что он непременно бьет первым.
Он агрессивен и свиреп даже в своем «чистом искусстве» — может быть, лучшем, что есть у раннего Чаплина, — фильмах балетах, как это сразу назвали критики, сравнивая Чарли с Нижинским. Но и в образцовой балетной сюите «У моря» — избиение случайного прохожего, которое сейчас назвали бы немотивированным. Мотив один — удаль, лихость, самоутверждение. И может, источник жестокости на экране, с которой так борются в конце столетия, — всеобщий любимец, маленький человечек в котелке, злой, как мышиный король.
Когда читаешь о его возбужденном интересе к советской девушке снайперу Людмиле Павличенко, убившей 309 немцев, не оставляет мысль, что вряд ли столь сильную тягу можно объяснить антифашизмом: «Он — на виду у всех — бережно усадил меня на диван и принялся целовать мне пальцы. „Просто невероятно, — приговаривал он, — что эта ручка убивала нацистов, косила их сотнями, била без промаха, в упор“.
В «Тихой улице» Чарли легко превращается из бродяги в полицейского, наводя ужас на обывателей и переворачивая все принятые представления о милости к падшим. Вообще традиционная (русская?) трактовка маленького человека у Чаплина вызывает большие сомнения: «Я не нахожу у Эдгара По, моего любимого писателя, ни намека на любовь к обездоленным. А Шекспир с его вечным невыносимым высмеиванием простого человека!»
«Жестокость — неотъемлемая часть комедии», — формулировал сам Чаплин, настаивая на том, что «цель кино — вызывать смех». Оттого он не любил психологизма, избегая крупных планов, оттого восстал так против появления звука: «На экране важнее всего пластическая красота… Мой герой — не реальный человек, а юмористическая идея, комическая абстракция». В таком понимании своего дела нет места «Шинели» и «Бедным людям», и именно за русскими Чаплин знал способность находить глубокую гуманистическую идею под любым мордобоем: «Их менее всего притягивает ко мне забавное». Сентиментальность же лишь оттеняет смех, делая его более искренним, — вот роль жалости у Чаплина. Он говорил о своих комедиях: «Они элементарны, как сама жизнь, и порождены житейской необходимостью».
Элементарная история, рассказанная внятно от начала до конца, — фирменный знак Голливуда, его величайшее достижение в искусстве. Особенно в искусстве XX века, с самого начала подмятом мощью Джойса, Малевича, Шенберга.
Голливуд находился в Лос Анджелесе, Лос Анджелес в Калифорнии, Калифорния на западе, а на запад ехали за деньгами. Обруганный и опозоренный интеллектуалами, Голливуд пронес повествовательность и простоту через все искушения модернизма и авангарда, твердо зная: кино — это бизнес, а деньги платят за безыскусные истории, заставляющие плакать и смеяться.
В Европе кино было на переднем крае. Маяковский: «Кино — новатор литератур. Кино — разрушитель эстетики». Оттого европейских новаторов оскорбляла простота Голливуда. Маяковский определял: «Кино болен. Капитализм засыпал ему глаза золотом. Ловкие предприниматели водят его за ручку по улицам. Собирают деньги, шевеля сердце плаксивыми сюжетцами». Все верно: олитературивание кино есть его обуржуазивание. Но то, что русский футурист считал диагнозом, с точки зрения американского здравого смысла оборачивалось программой разумных действий.
Чаплин: «Я не боюсь штампов, если они правдивы… Мы все живем, и умираем, и едим три раза в день, и влюбляемся, и разочаровываемся, и все такое прочее. Люди, как говорится, делали все это и раньше. Ну и что же из того? Если избегать штампов, то станешь скучным».
Еще в начале 20 х годов чаплинский соперник Бастер Китон изложил ироническую периодизацию кино:
1. Период взрывов;
2. Период кремовых тортов;
3. Период полисменов;
4. Период автомобилей;
5. Период купальных костюмов.
По сей день все на месте в этой схеме. 1 й и 4 й пункты сложились в приключенческий жанр (action), 2 й известен как эксцентрическая комедия, 3 й — как полицейский фильм (crime drama), 5 й — стал эротикой и порно. Штампы, как и утверждал Чаплин, оказались жизнеспособны. И снова: Голливуд с самого начала сделался таким, каким оставался на протяжении своей истории. Главные жанры породило то, что неизбывно влекло на американский запад: низменные и оттого живейшие потребности — деньги и переживания.
Даже третьеразрядное американское кино обеспечивает нужный катарсис. «Правильный фильм» (введем обозначение — ПФ) задуман и исполнен так, что не может обмануть зрительские ожидания: в первые секунды ясно, кто герой и кто злодей, кто победит и кто проиграет. Тут все всегда именно правильно: зло наказано, добро торжествует.
Здесь господствуют action и crime drama. Персонажи предстают готовыми и не развиваются по ходу, так как перемены чреваты неожиданностями («Какую штуку удрала со мной Татьяна — замуж вышла!» Пушкина не взяли бы в сценаристы ПФ). Неуместен психологизм — психика слишком непредсказуема, чтобы учесть ее в качестве сюжетного фактора. Нет, впрочем, и сюжета. То есть он всегда один, и потому его можно вынести за скобки: герою наносят обиду, и он мстит до финальных титров.
Успех ПФ, его неодолимая убойная сила в том, что это искусство апеллирует — минуя сложные многовековые ходы мирового искусства, поверх культурных и цивилизационных барьеров — не к интеллекту, а непосредственно к душе, жаждущей не рефлексии, но переживания.
Обычно завязка — это обида и беда, чтобы праведность мотивов и методов героя стояла вне сомнений. Так, по «Преступлению и наказанию» ПФ не снимешь, а по «Гамлету» можно, хотя оба героя — вызывающие симпатию убийцы. Главный персонаж ПФ может убить, но не по душевной склонности, а потому лишь, что смерть — самое наглядное свидетельство превосходства. Перед разницей между живым и неживым другие различия как то стушевываются.
Симпатичен и друг героя, снабжающий его транспортом, оружием и навыками рукопашного боя. Предкульминация ПФ — поднесение даров: чемодан с оружием под кроватью или вертолет ракетоносец, за которым надо ехать в Боливию. Друг обладает яркой индивидуальностью — чувство юмора, чудаковатость, необычное хобби, — чтобы оплакивание было искреннее: он погибнет во славу катарсиса. В эпоху мультикультурализма может быть негром или китайцем.
Вероятность гибели других помощников (однополчане по Вьетнаму, сослуживцы полицейские, завязавшие мафиози) прямо пропорциональна их привлекательности. Заведомо обречены те, у кого рожает жена, завтра свадьба, вечером свидание. Упоминание об этом — смертный приговор.
Не доживают до финала женщины героя. Вообще, в ПФ дружба, как в романах Хемингуэя и Николая Островского, теснит любовь на периферию эмоций и сюжета. Женщина — разновидность помощника, слабо компенсирующая неумелость преданностью. Главное назначение женщины — вызвать дополнительный гнев в герое, склонившемся над ее трупом.
Животные — из за иррациональности поведения — нечасты. Пригретая собака может вовремя залаять, но обычно эти функции переданы механизмам, уход за которыми (смазка, заправка, чистка) носит явно зооморфный характер.
Герой побеждает не сразу — как в «романах испытания». Сначала его бьют, топят, жгут паяльной лампой. Потом он превосходит всех в скорости: ПФ не бывает без автомобильной погони. Затем — в силе, что сводится к единоборству. Как бы сложна ни была применяемая в картине техника, финал решается рукопашной, по правилам Дикого Запада, как у Чарли с верзилой. Бой с архиврагом обычно долог именно потому, что ведется голыми руками, иногда с помощью нестандартных предметов: штопора, шампуня, прокатного стана, карандаша, экскаватора.
С врагами помельче расправа, напротив, быстра. Тем и отличается положительный персонаж от отрицательного, что сразу стреляет в голову. Злодей же, натура более художественная, привязывает героя к пилораме, которую должна включить через систему шестерен и веревок догорающая свеча, и беззаботно уходит. Тем временем приходит друг или просто свеча гаснет. Злодея губит избыток воображения вкупе с верой в науку и технику. Герой же не верит ни во что, кроме дружбы, и возникает в дверном проеме, изорванный и окровавленный, в тот момент, когда злодей с хохотом закуривает дорогую сигару.
Даже неискушенный зритель сразу различает своих и чужих по смеху. Прежде всего, герой ПФ не смеется вообще: у него обида и беда. Он располагает диапазоном улыбок — от саркастически горькой («Думаешь, я еще буду счастлив?») до мальчишески добродушной («Ты славная псина!»). Зато безумно хохочет злодей. Он относит к себе формулу Гоббса: «Чувство смешного вытекает из внезапно возникающего чувства превосходства», не ведая, что превосходство мнимое, что уже погасла свеча и задушены часовые.
Объяснение такому феномену поэтики ПФ дает Достоевский в «Подростке»: «Смехом иной человек себя совсем выдает, и вы вдруг узнаете всю его подноготную… Если захотите рассмотреть человека и узнать его душу, то вникайте не в то, как он молчит, или как он говорит, или как он плачет, или даже как он волнуется благороднейшими идеями, а вы смотрите лучше его, когда он смеется… Смех есть самая верная проба души».
ПФ воспроизводит простоту и убедительность по сути фольклорных образов, вынося за скобки не только сюжет, но и характеры, и стиль, и композицию: все это одинаково и несущественно. Зато есть ощутимое прикосновение к архетипам, то, что А. Веселовский называл «пластической силой», способной творить самостоятельно вне зависимости от темы, идеи, сюжета. Таким качеством обладает любой текст («поэта далеко заводит речь»), но мало найдется видов творчества, эксплуатирующих готовые формы с такой непринужденной легкостью, апеллируя лишь к «пластической силе».
Чувственное восприятие ПФ — зрительные и слуховые впечатления, ассоциативные ряды — восходит к забытой общности эмоций, рассыпанных по пути старения человечества.
Правильный зритель «правильного фильма» — не аналитик, а рудимент цивилизации: дитя, раскрывшее в изумлении рот возле сказителя. Ребенок, который просит историю, слышанную уже не раз, потому что ему нужны не ухищрения культуры, а живое голое переживание.
Чаплин с его опорой на штампы стоит у истоков такого вечного кино — потому его и можно смотреть почти через столетие. Я и смотрю. Поскольку в Лос Анджелес наезжаю лишь изредка, то мой Чарли обитает вместе со мной в Нью Йорке, в Гринич Вилледже, в кафе «Оливковое дерево», какого нет даже в Лос Анджелесе. Тут беспрерывно крутят чаплинские картины. Заказываешь кофе, знаменитый здешний cheese cake, берешь из плошки мелок, чертишь чей то профиль или играешь в «крестики нолики»: столы сделаны из грифельных досок. А тем временем на стене сражается Чарли. Я все пересмотрел здесь по нескольку раз. В том числе свою любимую «Золотую лихорадку» — шедевр бесхитростной силы, о котором Чаплин сказал: «Это фильм, благодаря которому я хочу остаться в памяти людей».
Опять к вопросу о сострадании и о маленьком человеке. Чаплин пишет, как прочел жуткую страницу истории американского запада — об экспедиции Доннера. Полтораста золотоискателей, застигнутых лавиной на перевале в горах Сьерра Невады, умерли от голода и холода. Слово Чаплину: «Одни опустились до каннибализма, другие ели собственные мокасины, только бы утолить голод. Именно эта трагическая ситуация подсказала мне одну из забавнейших сцен в „Золотой лихорадке“. Страдая от голода, я сварил свой башмак и обсасывал гвозди, словно куриные косточки, а шнурки заглатывал как спагетти. От голодного безумия мой партнер полагает, будто я курица, которую он и намеревается съесть». Такое, наверное, и называется правдой художника: «Люди умирали с голоду, они стали есть кожаные подошвы и шнурки от башмаков и все в таком роде. И я подумал: „В этом есть что то смешное“.
В этом есть смешное, и страшное, и гнусное, и честное. На выходе из подобной мешанины эмоций естествен хэппи энд ПФ «Золотая лихорадка»: Чарли находит золото, а с ним любовь и счастье. Правила «правильного фильма» относятся и к Чарлзу Спенсеру Чаплину, который как то в раздражении сказал: «Я не нахожу в бедности ничего привлекательного и поучительного. Она меня ничему не научила и лишь извратила мое представление о ценностях жизни». Ценности Чарли Чаплина — ценны буквально. Для того он и ехал на запад, в Лос Анджелес.
ЗА ТУМАНОМ
Джек Лондон родился в Сан Франциско — то есть он изначально уже был на западе. Но тем и феноменален этот город, раскинувшийся на сорока двух холмах — вшестеро больше, чем в Риме, — что он, в отличие от Лос Анджелеса, никогда не воспринимался конечным пунктом. В Лос Анджелес приходили, через Сан Франциско — проходили.
Бродяжий зуд Джека Лондона превратил его в культовую фигуру еще при жизни. По сути, Лондон стал первым американским писателем с легендарной биографией, сделавшим миф из личных достижений, вроде путешествия на Клондайк; личных бед, вроде алкоголизма; двусмысленностей, вроде предательств. Он обрел ореол звезды уже в ту пору, когда эпоха кинозвезд только начиналась. «Кинематограф! Подумаешь! Да наша жизнь сейчас все равно что кинематограф!» — говорит его герой, он же автор.
Это Лондон своей неуемностью и откровенностью смоделировал фигуры таких властителей дум, как Хемингуэй и Керуак. Автор библии бит поколения «На дороге» Джек Керуак говорил: «Кровь Джека Лондона бьется в моих жилах». Битники оказались последними, кто ценил его, ценя идею дороги. Лондон числился их прадедушкой, дедами — потерянное поколение эпохи джаза, отцами и старшими братьями — хипстеры начала 40 х. Детьми — хиппи.
Сан Франциско сделался столицей битников и хиппи логично: там, как и на всем западе, не существовало традиций пуританства, но укрепилась традиция безраздельной свободы. Не случайно позже город стал гомосексуальной столицей Штатов; на Восточном побережье — это Провинстаун на Кейп Коде, а на Западном — неизмеримо превосходящий его в смелости и размахе Сан Франциско. В эпоху СПИДа эти бастионы сильно пошатнулись, но я еще застал расцвет района Кастро стрит с его солидными викторианскими домами и раскованным живописным населением: в конце 70 х модны были кожаные джинсы с большими круглыми вырезами на ягодицах.
Кстати, джинсы вообще — сан францисское достижение. Сюда в 1853 году из Нью Йорка перебрался немецкий еврей Леви Страус и стал шить штаны для золотоискателей и чернорабочих. К нынешнему дизайну пришли постепенно в 30 е годы XX века, а массовую моду на джинсы ввели молодые бунтари 50 х — прежде всего герои Джеймса Дина и Марлона Брандо, вполне битнического пошиба.
Сейчас, когда все в прошлом, можно подсчитывать. От «калифорнийского ренессанса» битников осталась их бывшая штаб квартира — названный в честь чаплинского фильма книжный магазин «Огни большого города» в Норт Бич. Он и теперь один из богатейших и интереснейших в Штатах. Наследие хиппи — район Хейт Ашбери, приведенный в музейный порядок. Там можно поглядеть на психоделический автобус дикой расцветки, на котором проехал по Америке Кен Кизи, автор «Кукушки», возведенной в культ голливудским чехом Форманом.
«Лето любви» 67 го, когда в Сан Франциско съехалось полмиллиона «детей цветов», стало кульминацией движения хиппи, но уже осенью того же года в парке Буэна Виста прошел спектакль его похорон. А за углом, на Буэна Виста авеню, стоит дом, в котором Джек Лондон написал «Белый клык». Хиппи об этом вряд ли знали: Лондон был для них не просто старьем, но и старьем чуждым.
Дети сильно отличались от отцов. Битники — это мотоцикл, алкоголь, стихи, джаз. Хиппи — попутные машины, наркотики, восточные учения, рок. Уже по этим непересекающимся параллелям ясно, почему 60 е похоронили Джека Лондона. Он был слишком радикал, слишком позитивист, слишком хотел исправлять общество, а не разбираться в человеке. Подобно авторам сталинского соцреализма, Лондон заканчивает там, где только начинаются настоящие вопросы.
В этом смысле характерна его книга о своем алкоголизме — «Джон Ячменное Зерно». Метафизики пьянства там нет, нет алкогольного чуда (поклон Веничке Ерофееву), без чего вообще недоступно проникновение в проблему. Единственный раз он оговаривается: «…Царство Джона Ячменное Зерно, где правит Белая Логика. Тем, кто ни разу не ступал туда, рассказ странника покажется непонятным и фантастическим». И снова — о социальной природе питья. Зато (зато?) «Джон Ячменное Зерно» много сделал для принятия в Штатах «сухого закона», оказавшись самым действенным сочинением Лондона (еще статья «Спорт богов и героев», внедрившая в Америку серфинг).
Лондон знал жизнь, как мало кто из его коллег, но словно не доверял этому знанию. Его книги — будто реконструкции каких то иных сочинений, своего рода экранизации. Самоучка, благоговевший перед образованием, он тяготел к трактатам — схематичным и безжизненным: «Железная пята», «До Адама», «Классовая война», «Переписка Кемптона и Уэйса».
Джек Лондон предстает замечательно одаренным литератором, так и не узнавшим, о чем ему писать. Похоже, эффекты биографии и внешнего облика как раз были призваны скрыть страх перед неосознанием своего назначения и, главное, масштаба (нечто подобное происходило с Высоцким).
Красавец, скиталец, пьяница, бабник, драчун, этот лидер супермен брел по бумажному листу на ощупь, и сквозь стиснутые зубы рвался всхлип.
Лондон обладал и юмористическим даром («Страшные Соломоновы острова»), и трагикомедийным («Тысяча дюжин»), писал простые и внятные трагедии («Finis»), простые и сильные драмы («Любовь к жизни» — рассказ совсем не так плох, как казалось из за похвалы Ленина). Но более всего любил мелодраму — трудный, быть может, самый трудный жанр: всегда на грани.
Так же балансировал и Чаплин, но в его жутко гротескном зимовье «Золотой лихорадки» больше правды, чем в жизнеподобных джек лондоновских описаниях. Главное, у Лондона нет страха перед человеком. Есть грабежи и даже убийства, но страха нет, а значит, и нет леденящего душу саспенса. У него идет битва со стихией, но ведь если чего и боится по настоящему человек, то — другого человека. И подробно описанный Лондоном голод не выше съеденного Чарли башмака.
Самый симпатичный чаплинский герой, если к нему приглядеться, — ужасен, как любой из нас. Герои Джека Лондона, как к ним ни приглядывайся, — добры.
Все его книги — словно на приз дебютанта. Он выдающийся чечако (так в его северных рассказах называют новичков). «Смесь смирения, непринужденности, хладнокровия и нахальства» — такими являются или хотят быть его герои. Подростковым комплексом отягощены самые любимые персонажи — золотоискатели, боксеры, собаки.
По сути, все книги Лондона — об инициации, это его сквозная тема. Высшее достижение — не просто найти трудности и их преодолеть, но победив всех и всего добившись, плюнуть на порог и уйти в расцвете силы и славы («Лютый зверь», «Время не ждет»). Результат Лондона не интересует — только процесс, дорога, приключение.
Какое именно приключение, почти неважно. В юности Лондон с легкостью, как Чарли из бродяг в полицейские, перешел из устричных пиратов в агенты патрульной службы, то есть стал ловить устричных пиратов — и то, и другое увлекательно. За приключениями он и отправлялся из транзитного города Сан Франциско в южные моря, вокруг света, на север — в общем, так же, как собирались на американский запад чеховские мальчики, вооруженные точными («Добывать пропитание можно охотой и грабежом») и близкими к точным («В Калифорнии вместо чаю пьют джин») сведениями, с такими же, в общем, намерениями: «Сражаться с тиграми и дикарями, потом добывать золото и слоновую кость, убивать врагов, поступать в морские разбойники» и т.п.
Интересно, что действия джек лондоновских книг разворачиваются в тех трех районах планеты, которые упустила Россия. В начале XIX века был шанс взять Гавайи, но все, что осталось от «русской авантюры» — такое определение я прочел в музее на острове Кауаи, — это остатки Форта Елисавета. Из Калифорнии русские ушли за восемь лет до золотой лихорадки 49 го. Для остроты исторической иронии российский Форт Росс, к северу от Сан Франциско по фривею No 1 вдоль кромки океана, купил тот Саттер, на чьей лесопилке нашли золото. Аляску в 1867 году Россия продала Штатам за сумму, на которую сейчас (с поправкой) можно снять полтора голливудских боевика.
Лондон застал на севере русские следы, они разбросаны по рассказам: «охотничий нож русской работы», «дочь русского торговца пушниной», «православная миссия в Нулато»; мелькают «острова Прибылова», «бухта Головина». Если б русские не ушли из Калифорнии и Аляски, Джека Лондона не было бы. То есть он был бы наш. А так у нас — Шаламов.
В Сан Франциско, попав туда впервые, естественным образом устремляешься на Русский холм, где ждет разочарование: одно лишь имя неинтересного происхождения (во времена золотой лихорадки тут нашли семь могил с русскими надписями — чьи, неизвестно). Новые российские эмигранты если селятся в самом городе, то скорее в Ричмонде или Сансете. Но инженеры и программисты — в Силиконовой долине, в Сан Хосе или Пало Альто.
Русский холм обходится без русских, но место приятное, с элегантными домами, с самой извилистой в мире улицей — Ломбард стрит, утопающей в цветах. В этом городе вообще хорошо гулять, несмотря на перепады высот: Сан Франциско (да еще Нью Йорк) — последний в Штатах город пешеходов. Здесь — буквально — дышится легче, чем в других местах. От океана, что ли, который кругом. Может, такое чувство возникает как раз потому, что отсюда хорошо уезжать. Путешествиям на руку даже местный климат — круглый год одинаковая пиджачная погода, наскучив которой, в самый раз отправляться либо в холод Севера, либо в жару Южных морей.
Сан Франциско воспринимался средоточием романтики со времен золотой лихорадки 1849 года, но лишь Джек Лондон придал городу законченный облик, сделав его всемирным портом приписки романтических похождений.
Всегда в Америке путь лежал на запад, и великая заслуга Лондона, что он эту дорогу продлил. На земле дальше, действительно, некуда — но лишь на земле. Огромный мир открывается за сан францисским мостом Золотые ворота. Этот образ у Лондона повторяется маниакально: «А Золотые ворота! За ними Тихий океан, Китай, Япония, Индия и… и Коралловые острова. Вы можете через Золотые ворота поплыть куда угодно: в Австралию, в Африку, на лежбища котиков, на Северный полюс, к мысу Горн»; «А дальше — пароход, Сан Франциско и весь белый свет!»; «Золотые ворота и в самом деле золотились в лучах заходящего солнца, а за ними открывались безмерные просторы Тихого океана».
Строки написаны человеком, измеряющим расстояние морскими милями. Для нашего автомобильно самолетного поколения за Золотыми воротами — шоссе, ведущее к виноградным долинам Сонома и Напа, где делают прекрасный зинфандель и почти французского уровня шардонне, мерло, совиньон, каберне. Чуть ближе — лес Мьюра с секвойями до ста метров ростом. Еще ближе, сразу за Золотыми воротами, — прелестный городок Сосалито, где славно готовят морскую живность в прибрежных кабачках.
В Сан Франциско (и еще только в Нью Орлеане и Нью Йорке) знают толк в еде. Да и как не знать, если в этих водах ловят вкуснейших в мире крабов, белого осетра, чинукского лосося. В Сан Франциско нет зрелища живописнее, чем рассветный оптовый рынок на Джефферсон стрит, и нет соблазнительнее, чем Рыбачья набережная с десятками ресторанов.
Джек Лондон в еде, увы, не разбирался, явно считая предмет недостойным духовного существа. В его прозе Сосалито фигурирует как место, откуда начинается «Морской волк» — самый надуманный его роман, наивно замешавший социализм с ницшеанством. Для Лондона в таком сочетании противоречия не было: коллектив суперменов — это и был его Клондайк. Туда и отплыл сам Джек Лондон летом 1897. Вернулся осенью следующего года — как и отбыл, без гроша.
Дело не в том, что Лондону не повезло: дело в его установках. «Когда весть об арктическом золоте облетела мир и людские сердца неудержимо потянуло к Северу…» Обратим внимание: сердца. Настоящие герои не гонятся за деньгами, охотник и траппер заведомо выше золотоискателя, все уважают долихорадочных старожилов, положительные персонажи заливисто хохочут, теряя миллионы. А вот герой отрицательный: «Он страдал избытком сентиментальности. Он ошибочно принял эту свою черту за истинную романтичность и любовь к приключениям». Антиромантик из рассказа «В далеком краю» и оказывается трусом, хапугой и убийцей. «Вот что сделала со мной золотая лихорадка, — говорит другой. — У меня бог знает сколько миллионов, а в душе — пустота». Все до мелочи знакомо: приличные герои Джека Лондона — и он сам! — едут за туманом и за запахом тайги.
Даже собаки у него — образцовые шестидесятники: смелые, бескорыстные, умные. Люди же прекрасны до бесплотности — способные развести костер на снегу, набить морду негодяю и до хрипоты спорить о Спенсере. О таком герое пел Высоцкий: «Могу одновременно грызть стаканы и Шиллера читать без словаря». Натяжки нет — таков супермен из «Время не ждет»: «Небрежно сидя в седле, он вслух читал „Томлисона“ Киплинга или, оттачивая топор, распевал „Песню о мечте“ Хенли. По собственному почину выучился играть на скрипке». Идеальная компания друзей в «Лунной долине»: не то Касталия со спортивным уклоном, не то — скорее — советский НИИ эпохи КВНа. Еще Маяковский написал сценарий по мотивам «Мартина Идена», сыграв главную роль в фильме, который назвал «Не для денег родившийся».
Лондон, понятно, знал, что такое деньги, но приспособил этот всеобщий эквивалент в качестве универсальной метафоры. Его золото — вознаграждение за стойкость и верность. Такой песок на реальном Юконе сочли, увы, песком. Джек Лондон провел на Аляске шестнадцать месяцев и через пятнадцать лет написал: «Я не вывез с Клондайка ничего, кроме цинги». Чарли Чаплин — лично — заработал на «Золотой лихорадке» два миллиона долларов (что сегодня больше тридцати).
Золотыми оказались совсем не те ворота: не мост в океанские просторы, а двери в мир грез, в миру — кинотеатр.
Северная и Южная Калифорния разделили роли: в Сан Франциско золото трансформировалось в туман и мечту, в Лос Анджелесе туман и мечта в золото.
Романтический Сан Франциско остался самоценной литературной экзотикой дороги без конца, все более уходящей в историю литературы. Практический Лос Анджелес смоделировал по своим кинообразцам весь мир. Только через шесть десятилетий стало возможно оценить голливудский фильм 30 х годов «Ниночка» с Гретой Гарбо, где советская комиссарша меняет бесплотность красивых идей на низменную материальность доллара".

В тему разговора о победе Голливуда, загляните:
http://www.imdb.com/title/tt0787523/

Русский перевод фильма "Араб".
Другое название "Towelhead".

Начало, так сказать, положено :)
____

Знаете, как американцам выиграть любую войну?
Сформировать отдельный полк людей, которым делают пластическую операцию.
Отдельный полк, состоящий из Шварцов, Брюсов Уиллисов и Питеров Паркеров.
Во-первых, чисто психологически, во время боя - противник минимум может замешкаться: представляете - с той стороны прицела вдруг Сталлоне. То бишь - Рэмбо.
Что даёт пару секунд пластическому бойцу на соображение и свой ход.
Во-вторых - жуткая по силе психологическая аттака, мне кажется.
"На нашей стороне Терминатор и Джон Макклейн!".
Ведь была во Вьетнаме - дивизия, кажется? - имени Джона Уэйна, а во время войны с японцами американцы обескравливали тела, чтобы запугать солдат противника, играя на суевериях: мол, на стороне США воюют вампиры из японских сказок.

:)

*задумывается* Почему мне начинает казаться, что это уже было у Пелевина, а я просто запамятовал?..

Про Пелевина - что-то я не помню, возможно. тоже запяматовал, а вот сама идея - страшно понравилась. Браво - и долгие, продолжительные аплодисменты, переходящие в овации! Я так и вижу картину какого-нибудь сетевого сюрреалиста, "позаимствовавшего" этот пост в свое произведение: что-нибудь из традиционных патриотических картин (типа тех, которые у меня есть в цитатнике), только вместо привычных лиц - Командо в партизанской ушанке, Терминатор в тельняшке, Джон Макклейн в комиссарской портупее, Уилл Смит со снайперской винтовкой в белом масхалате и Анжелина Джоли в разорванной гимнастерке делающая... искусственное дыхание :)) контуженному и простреленному саперу Константину Хабенскому... А на заднем плане фронтовая агитбригада ("ВиаГра"+"Блестящие"в старом составе) исполняют концернтую программу "Старые песни о главном"... Тьфу ты, а вы говорите - Пелевин, Пелевин... Новое поколение однозначно выбирает торговую марку "Бекмамбетов&Эрнст".

Ответ на комментарий Максим_Жидко # Добрался я таки до этого поста.
Формулирую.
Джек Лондон - позитивен. Он не заканчивает "там, где начинают настоящие вопросы". Нормальному здоровому человеку вот эти "настоящие вопросы" - они как бы помеха жизни только. Таким вот крепким румяным ребятам, кушающим с ножа экзистенциальная пустыня где-то вовне - она ни к чему. Аляскинская пустыня ничем не хуже для катарсиса, это уж точно. К тому же, тот же "Мартин Иден", на мой взгляд, весьма хорошо поднимает "настоящие вопросы". Рассказы Лондона, как по мне, вообще психослепки простых людей. Может быть, автору неприятны-то - простые люди? Работяги?
Возможно, автору незнаком очищающий эффект тяжёлого физического труда? Арбайт махт, так сказать, фрай?
Речи о том, мол, что не бывает, таких хороших ребят, что и Шиллера грызь и стаканы читать - это тоже, знаете ли, личный перекос автора. Я людей терпеть ненавижу - однако же, и такие славные ребята "всё-на-свете" лично мне попадались. То, что персонажи позитивно-позитивные и негативно-негативные говорит только о вере Лондона в человека. Та самая пресловутая гуманизьма, по-моему. Это модно - отрицать гуманизьму. Модно следовать философии больных людей, вроде Ницше. Физически и психически здоровому человеку Ницше - забавен, на цитатки. Слабому же Ницше - библия.

Далее. Герой Чаплина ужасен, как каждый из нас.
То, что вы не сидите в психиатрической лечебнице - не показатель вашего здоровья, а свидетельство нашей недоработки.
Если уж так рассуждать.
Чарли Чаплин - вудуистский бог кинематографа. Никто не отрицает. Однако, его жанр - это смех.
Что такое - смех и юмор:
- «Смешное — это некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее страдания и ни для кого не пагубное».
- неожиданная победа добра над изначальным злом (глупостью, безобразием)
- противопоставление - серьёзная ситуация оборачивается провалом в ничто
- скрытая - или не скрытая - агрессия (оскал)
- принципиально преодолимое зло
- выразительное зло: пересказ, воспоминание - дистанция, снимающая разрушительное влияние, напряженость
- зеркало для смеха над собой
- короче говоря, смеясь, мы обнажаем клыки

Это как бы ветхозаветные истины. Соответственно, то, чем занимался Чаплин - это злая издёвка. Ему потому и не нужен был звук, что его персонаж - это Арлекин, избивающий Пьеро-человека - и заставляющий самих же людей над этим смеяться. До звукового сопровождения данного процесса, на мой взгляд, дорос пока что только Хью Лори со своим Великим И Ужасным Доктором Грегори Хаусом :)
Чаплин в принципе - жесткий и даже жестокий человек, деляга. В становлении любого нового дела нельзя не быть - самым сильным и страшным зверем. И он им был, в Голливуде, когда голову поднимали Пять заповедей Китона.

Но из восторга автора циничным делягой и презрением к романтичному бродяге следует лишь то, что во-первых - он жутко субъективен, поскольку две данные личности не могут служить объектами сравнения - даже антиподами. Во-вторых следует, что он _жутко_субъективен_, поскольку лично ему нравятся больные и ужасные, страдающие люди - и, в то же время, лишенные всяких иллюзий дельцы. Этакий сплав католичества и протестанства. Для него - следуя из приведённого отрывка - ключевым показателем успешности в жизни являются деньги. Если ты разбогател, если у тебя миллионы - значит, ты прав. А писака-романтик - ну что он, убогий, смог, что он заработал, неудачник.

Это - сквозь текст проходит.

Ещё. Пять заповедей привели нас к созданию искусственной женщины за 10.000 у.е., по заверениям, слабо отличающейся от настоящей. В частности, пятый пункт меморандума Китона :)
Такая секс-кукла - это капец по Веллеру: отсекновение базового инстинкта через виртуальность, выдумку, иллюзию.
Получается, автор, превознося доминанту Голливуда, восхищаясь этой величайшей майей - благополучно превозносит конец человечества, как таковой. По сути. Голливуд положил начало Виртуалу в нынешнем виде. Голливуд - он в основе даже пресловутых манагеров, если угодно. У Терри Пратчетта есть исключительная книга на тему, называется "Движущиеся картинки".
Получается просто портрет современного человека. Утверждать, что люди бывают хорошими - это чушь, зарабатывать на показе человеческих пороков миллионы - это здорово. Т.е. иметь иллюзии - это плохо, но зарабатывать на имеющих иллюзии - это ах, ох, вершина мастерства.

Что-то не так в датской консерватории, чем-то пахнет.
И как-то ненавязчиво вспоминается Витакер, с его описанием "Золотых ворот" как ворот в рай для самоубийц, которые выжив - почти все - переживали глубочайшее изменение личности :)
Нагруженный мешками с золотом не пролезет в ухо верблюда, пускай он хоть десять раз переправил мир по своему образу - атомная бомба тоже правит мир по-своему подобию - но восторгаться ей могут только туповатые генералы, втихую онанирующие на деструктивную мощность военного потенциала вверенной им страны.

Что касается хиппи: этим уродам вообще всё было пофигу. Да, музыка Протеста - прекрасна.
Но вот из поколения хиппи повырастали нынешие америкобараны, дети и внуки баранов, которые всё равно управляемы теми, кто воевал во Вьетнаме. То, что им безразличен Лондон - так какой же Лондон: там надо - работать, сражаться с обстоятельствами, быть человеком изменяющим мир своими силами, да и вообще - там надо мыться. А зачем хиппи всё это, если можно вкинуться ЛСД - и изменения мира просто титаничны по масштабам - при нулевых усилиях?
Хиппи - это дети Голливуда, в обсуждённом высше контексте. Дети иллюзии.
А продавцы воздуха их всё равно победили - слава продавцам воздуха?..
______

Про Новый Орлеан прочёл - расстроился:
ещё одна вещь, которую уже _никогда_ не успеть - после восстановления он уже не будет прежним
- а это была заветная мечта - прошвырнуться по его улицам, столица джаза, вуду, вампиров и всего на свете.
Не будет, всё. Это ужасно :(((