БЕЗЫМЯННЫЙ

Anoch te mil, ceol

Taim i' ngra leat

     — Достаточно!

Жест остановил мелодичную речь молоденькой девушки, на глазах который уже начали наворачиваться крохотные слезинки. Тоненькие пальчики, с несвойственной им силой, до крови наматывают на себя непослушные локоны. Плоская грудь содрогается от прерывистых вздохов и с легким хлопком тельце опрокидывается на деревянный пол, парящийся от невозможной духоты.

     — Эйлин, можешь лежать, сколько пожелаешь, только исправь, пожалуйста, свой вечный недочет.

Девушка вспрыгнула, разрушив образ огорченной актрисы, и задрала подол и без того короткого платья еше выше, прямо до самого пупка.

—    Теперь «достаточно» или лучше стоит развернуться?

—    Хмм, я вижу, ты уже потеряла свою былую форму.

—    А на прошлой неделе кто-то уверял, что я - богиня, и он может вечно упиваться моими «фруктами».

—    Вот именно, на прошлой неделе, а сейчас чувству…

—    Ага, чутье не подвело, сегодня остаешься без десерта! До среды.

Приведя себя в порядок, и не забыв напоследок громыхнуть дверью, Эйлин оставила пыльное подвальное помещение наедине с его арендатором. Вздохнув, он освободил сцену от старых декораций, расставил скрипучие стулья вдоль обшарпанных стен, замел мусор под шкаф и разыграл на сцене, занимавшей практически все пространство, небольшой этюд для самого себя. Он изображал мима, который должен был изображать его. Надо сказать, что он являлся образованным человек, в меру потрепанный жизнью, награжденный наследством покойной бабки, которое пустил в оборот и сумел заработать достаточно для своего «театра», как он называл одну из каморок церковных катакомб. Церковь была настолько продажной, что через несколько дней весь город узнал о прослушиваниях, с просьбой не беспокоить по Рождествам, Пасхам и Дням Святого Патрика. Его забавляло смотреть, как люди готовы стоить из себя дураков за пару монет, но потом стали появляться такие, как Эйлин. Они действительно играли, а уподоблялись животным. Он никогда не собирал их вместе, он перекидывался с ними острыми шуточками и стандартными фразами, они были лишь игрушками для него. И в каждой «кукле», умеющей играть, он разгадывал смысл их существования, сопоставляя его со своим. Потом он начал раздавать им огрызки бумаги, с нанесенными на них моментами его жизни и каждый раз он возвращался в прошлое, чтобы разобраться в себе настоящим. Зачем он это делал, он и сам не знал, и так утекло уже не мало времени, когда он осознал, что что-то нужно менять.

Это понимание пришло со звоном ненавистного колокола, каждый день поднимающего в воздух несчетные стаи белых птиц. Человек содрогнулся, будто долго время находился в холодной проруби, не имея возможности дышать. Скосившись на расставленные в стороны руки, и грустно усмехнувшись над самим собой, он соскочил со сцены и направился к выходу, на ходу гася факелы. У самой двери он остановился, пристально вглядываясь в наступившую темноту, как будто желая встретить там единственного, за всю жизнь, друга, разделяющего его наваждения . Но это все еше продолжал оплывать натертый воском пол. Найдя нужный клочь, он поскреб по замочной скважине и по винтовой лестнице стал пробираться на поверхность.

Пора бы ему перестать существовать под землей, словно кроту, а заодно и проживать настоящее вставками из прошлого, еще и приписывая к этому ни в чем не повинных людей. Что-то нужно менять!