Иногда я перечитываю то, что висит у меня на ноуте. Есть вещи, которые я точно не буду дописывать. Есть вещи, которые хотелось бы закончить, но особых идей уже не помню.

Письмо

Нет, Марта, Марта, он был не пластмассовый. Сначала он был живым, а потом вы его сделали негнущимся и мертвым. Это не такой уж и длительный процесс, если вдуматься. Марта, это вы превратили его в куклу. Вы увидели его таким и переделали по образу и подобию пластмассы, даже не гнущегося пластика. Марта, вы такие же убийцы, как ловцы китового уса, как те, кто охотится на занесенных в красную книгу зверей. Вы ничем не лучше, потому что с ружьем ходите на людей. Подумаешь, что это не двустволка, а слова и поступки. Иногда это даже больше, чем предметное содержание.
Не вини меня. Я здесь вообще ни при чем. Я пил с ним в баре, но, нет, Марта, Марта, я всего лишь рассказывал ему о людях и не указывал направления. Понимаешь, я торгую собственными историями, требуя взамен всего лишь внимание. А он, поверь мне, умел слушать. Ну, что ты плачешь сейчас? Почему, черт возьми, ты причитаешь, что он чем-то тебя не устраивает? Что ты сама с ним сделала? И теперь жалеешь себя, а не его. Ты снова не думаешь ни о ком. И тебе даже все равно, что теперь он пластмассовый.


И что-то со странным именем "Начало"

- Аве Мария - это молитва, придурок! Или в ваших новомодных школах для богатеньких детишек этому больше не учат? - Дрей сплюнул и навис над сжавшимся в комок мальчишкой. - Молитва! Слышал хоть иногда? Ай, да что я тут распинаюсь? Придурок!
Парень развернулся и пошел вниз по улице, минуя заброшенную фабрику и заброшенный детский сад. В приюте молитву заставляли читать три раза в день. И постепенно он с ней как-то свыкся, в трудные моменты, повторяя ее вслух. А этот полез не в свое дело, еще и спрашивать начал, что это за странные слова такие.
Мальчишка потихоньку отряхнул от пыли свои плечи и начал подниматься с раздробленного асфальта. Да, как-то некстати он забрел в старый город в поисках подходящих железок для своей школьной работы. "Главное, чтобы про это не узнал отец. Хотя, кто же ему станет рассказывать?" - подумал он, вытаскивая из кармана часы на цепочке. Если посмотреть на обратную сторону, можно было увидеть весь механизм. Это не то, что он искал. Скорее - трофей уходящего дня.

- Откуда у тебя этот справочник, Жан? - отец держал в руках потрепанную книгу начала прошлого века, в которой содержались все формулы взрывчатых веществ.
- В университете просили найти что-то подобное. Чтобы знать, какие химикаты лучше не смешивать в лаборатории! - парень поднял голову от задания и посмотрел на отца.
- Химия на твоей специальности. Бред какой-то.
- Это ты наш деканат спроси, зачем нам такой предмет! Мне бы самому жилось лучше без пробирок и склянок с непонятными порошками и реактивами.
- Ладно, надеюсь, ты выучил всю книгу?
- Да, пап, - устало откликнулся парень. - Я же не хочу взорвать всю лабораторию. Хотя, было бы интересно на это посмотреть со стороны.

На самом деле, я положу сюда еще одну штуку до кучи. Вот ее я точно хочу дописать. Я даже помню, как на самом деле работает Парабеллум. Не отпускает схожесть сюжета с одной анимешкой, вроде как. Но с другой стороны и несхожесть.

Чужие открытия (Парабеллум)

Привет, Рикки!
Герри совсем взбесился утром и потребовал, чтобы я выезжал на острова. При том именно поездом через подводный тоннель, чтобы что-то по дороге проверить связанное с конструкцией. Ума не приложу, как это можно сделать на ходу, но придется немного потрудиться. И в общем и целом он хочет, чтобы я остался в местной конторе. Так что, прощаюсь с континентом на длительное время. До отпуска или до перевода, если вдруг Господин начальник решит придумать мне другую должность.
Вся прелесть в том, что платить будут больше. Вроде как – работа вдали от дома, поэтому должны компенсировать пребывание на островах, да еще и должность старшего помощника. В общем, повышение по всем правилам.
Догадываюсь, что именно сейчас ты начинаешь кривиться. Как я могу уезжать, когда так ужасно себя чувствую на островах. Весь вопрос в деньгах. Чем больше я смогу там заработать, тем больше смогу вложить в семью, тем больше смогу для них сделать. Я забочусь о будущем. О том, как буду жить дальше. Не знаю, куда ты продвинешься, просиживая дни напролет в своем конструкторском бюро. Но это уже не мое дело.
Прости, что не заехал лично попрощаться. Как-то понял, что нужно собрать еще половину необходимых мне вещей, а другую половину выкинуть. Какие-то ключи в форме шестиугольников. Видимо, от нашей с тобой первой машины. Еще по мелочи. Статуэтки, безвкусные рамки с просроченными фотографиями. Не знаю, чем они мне раньше нравились. Да и макет самолета аккуратно свинтить с потолка, чтобы побелка не посыпалась, а потом выкинуть абсолютно без жалости. Такое чувство, что все прошедшее время я коллекционировал никому не нужный хлам. А теперь вот решился наконец-то от него избавиться и зажить как настоящий человек.
Правда, эту историю с самолетом я не забуду. Как мы его клеили, как потом красили вмести с Люсиль, кажется. Уже смутно припоминаю ее имя. Потом вешали на потолок. Сколько лет назад это было? Вроде, не так давно. В студенческие годы. Значит, лет пять назад. Может, чуть больше. При том сделан он был так криво, что никогда не сравнится с тем, о котором я мечтал. Но и тогда я тоже был идиотом.
Помнишь склады, что юго-восточнее города? Там на холме как раз самый большой и единственный открытый. Не знаю, что там с этими складами сейчас, слишком далеко от моей квартиры, но раньше все было именно так. Где-то внутри на полусгнившей подставке стоял Парабеллум. Название вытатуировано черной краской на корпусе, как у человека. Он напоминал мне птицу и перьевые облака одновременно. Как же это было глупо.
Если бы я смог наладить его хитроумный механизм, вывести со склада и запустить двигатель, я стал бы самым счастливым человеком на планете, так мне тогда казалось. Представлял себе свободу в крыльях Парабеллума, ветер снаружи, крики людей внизу, понявших, что самолет сорвался с места. Спустя годы я уже понимаю, что мечтать стоит о другом, а не о полетах неизвестно куда на старых разваленных машинах.
В общем, да, я решил привести свою квартиру в божеский вид, поэтому и не смог попрощаться с тобой лично. Искренне надеюсь, что ты не расстраиваешься. На островах ты всегда будешь моим желанным гостем, приезжай.
Искренне твой,
Шон

Мы улетим высоко в облака, когда…
Когда загорится чужая заря на востоке.
Мы улетим высоко в белизну туда…
Туда, где надежда еще хоронится.

И нам перекроют ходы и тоннели,
Надеясь, что заперли накрепко.
Но мы-то знаем про крылья и взлетные карусели.
А мы им кричали «Не заперто»!

«Проект Парабеллум казался мне когда-то безумно успешным. Сколько себя помню, эта машина всегда стояла на складе на истрепавшейся деревянной платформе и ждала своего звездного часа. Я прибегала туда ребенком – агрегат смотрел на меня своим чуть сплюснутым носом и выпирающими глазами-стеклами. Заходила туда уже подростком, он все еще щурился и даже просил остаться подольше. Приходила на склад каждое утро, а он все так же находился на своем месте.
Год 1983 – наш проект свернули из-за недостатка финансирования. Да нам он больше был не нужен. На протяжении восьми лет мы с группой ученых пытались разобраться в механизмах Парабеллума, но так и не преуспели. Мы разве что образцы краски не брали, чтобы попробовать угадать, как он работает. Ничего. В каком бы направлении мы ни двигались, везде оказывался тупик. Он не заводился. А значит, летать тоже не мог.
Последний гвоздь в проект забил главный директор. Он объявил о прекращении финансирования всего этого дела ровно за пять минут до финального эксперимента. Нам казалось, что еще один, последний, мы точно доберемся до сути. А он зашел и выключил рубильник, велев всем нам выметаться со склада. Он кому-то передавал территорию.
К Парабеллуму не пускали. Даже на короткие свидания. Одно время на входе даже поставили охрану. Мы все боялись, что здание снесут, самолет отправят на свалку. Но время шло, ничего не происходило.
Где-то в глубине души я верю, что самолет может полететь. Верю и хочу этого. Но все же, прощай, милый Парабеллум, друг мой, это мое последнее письмо к тебе. Больше – не смею. У меня дома и так хранятся тонны документов с твоими исследованиями. Но ни один из них мне теперь не нужен. Также как и ты стал ненужным израсходованным материалом.
Нужно двигаться дальше. Мы не смогли запустить твои двигатели, но сможем сконструировать машины, отдаленно похожие на тебя по внешним показателям. И немного по конструкции. В общем, мы сможем продвинуть прогресс, а ты постой пока. Может, кто-то еще решит вложить деньги в твои крылья. Но это уже будут не наши идеи, не наши вздохи рядом с твоим корпусом. Сложно с деньгами, сложно с разработками. Надеюсь, ты достанешься в хорошие руки.
Навечно на твоих крыльях,
Ника»

Письма нашлись в старом шкафу у самой темной стены. Горы писем. Такое ощущение, что самолету писали все. Рикки даже подумал, что это слишком большая честь для такой небольшой штуковины, прикрытой аккуратно куском брезента. Он так и не решился за три дня нахождения на складе подойти хотя бы близко к машине. Казалось, с Парабеллумом нужно аккуратно снюхаться, узнавать друг друга по первому дыханию за много метров до места встречи, привыкать к осязаемому личному пространству друг друга. Мужчина постоянно чувствовал, склонившись над старыми письмами, что он не один в помещении.
По большей части – сложенные вдвое листы плотной пожелтевшей бумаги с отпечатками чернил. Кое-где с кляксами, а иногда даже с синеватыми проплешинами, как будто кто-то пытался затереть пятно, но тщетно.