Бывало плетусь домой, портсигар пуст, от рассветного ветерка горит лицо, как после грима, каждый шаг отдается гулкой болью в голове, и вот, поворачивая так и сяк мое плохонькое счастье, я дивлюсь, я жалею себя, я чувствую уныние и страх. В самом деле: человеку, чтобы счастливо существовать, нужно хоть час в день, хоть десять минут существовать машинально. Я же всегда обнаженный, всегда зрячий, даже во сне не переставал наблюдать за собой, ничего в своем бытии не понимая, шалея от мысли, что не могу забыться, и завидуя всем тем простым людям, - чиновникам, революционерам, лавочникам, - которые уверенно и сосредоточенно делают свою маленькое дело. У меня же оболочки не было, И в эти страшные, нежно-голубые утра, цокая каблуком через пустыню города, я воображал человека, потерявшего рассудок, оттого что он начал бы явственно ощущать движение земного шара. Ходил бы он балансируя, хватаясь за мебель, или садился бы у окна, возбужденно улыбаясь, как пассажир который в поезде вам вдруг говорит: "здорово шпарит!". Но вскоре, от всей этой шаткости и качки, его стало бы тошнить, он сосал бы лимон и лед, ложился бы плашмя на пол, все - понапрасну. Движение остановить нельзя, машинист слеп, а тормоза не найти, и - умер бы он от разрыва сердца, когда скорость стала бы невыносимой.

1938
"Соглядатай"
Набоков Владимир Владимирович