Она села около меня и стала долго-долго рассказывать о нем, совершенно не замечая, как мой рот кривит чуть насмешливая и одновременно болезненная улыбка. Она говорила взахлеб, словно боялась опоздать сказать ещё пару добрых фраз о своём любимом. А мне казалось, что в этом милом и смешном существе сосредоточилась вся женская боль и надрыв.
- А ты знаешь, - торопилась она, - у него столько замечательных книг: вся современная альтернатива и, прикинь, несколько томиков Пушкина и книжка про Торквато Тассо. Я начала читать, только он почему-то рассердился на меня и отобрал её... Слушай, вот ответь мне на вопрос: я что, не могу понять все коллизии судьбы Тассо?
Мои пальцы нервно барабанили по столу, что же ей ответить, чтоб не обидеть... хм, вроде что-то пришло в голову...
- Он, наверно, боится, что ты повторишь его судьбу. Ты же часто находишь идеалы и восторгаешься ими... - прозвучал мой голос впервые за долгое время как-то надтреснуто и страшно.
- А ещё он любит Тарковского и всех людей. Но мне иногда кажется, на полном серьезе, что на меня эта любовь вовсе не распространяется. Как будто она зависла где-то в глубинах его душевного диска D, и никакой поисковик не сможет извлечь этот файл.
Юнона всегда становилась радостной, когда он позволял ей находиться рядом с собой. Он был жесток и одновременно как-то невозможно гуманен, оправдывая себя одной лишь белоснежной улыбкой, за которую можно было бы отдать всё. Во всяком случае, Юнона оживала лишь тогда, когда он внезапно появлялся в её жизни пронизывающим северным ветром, полным страсти и холода.
Не знаю, как он относился к ней. Возможно, она была одной маленькой частичкой его полнокровной, невидимой простому глазу, внутренней жизни. Она как речное дно скрывала в себе почти все его тайны, завуалировав их подходящим оправданием, продолжала любить его, радоваться ему, поклоняться ему.
- И он такой умный! Ты не представляешь, иногда он пишет удивительные стихи... Боюсь, но наверно, он гений, - и она уставила на меня свои огромные, чуть кариеватые глаза, в которых всегда отражалось только одно имя.
Внезапно мой взгляд привлекло здоровое зеленоватое пятно на её правой руке, чуть повыше тонкого, с молочным оттенком, запястья. Это пятно настолько сильно выделялось на её женственной ручке, что казалось каким-то неимоверным кощунством и насмешкой.
- Что это? – опять сухо проскрипел мой голос в тишине.
- А? – внезапно покраснела она, поспешно вытягивая рукав по длине всей руки, - это... Да неважно, просто ушиблась.
В этот момент в её глазах проскользнуло серой тенью отражение смущения, боли и слез. Отчего-то стало понятно всё.
- Он любит Баха! Представь! Так же как и ты! – внезапно затараторила она, заметив, что я хочу задать вопрос, который неизменно поставил бы её в неловкое положение.
- Ммм, - нечленораздельно прозвучала нота моего голоса.
- Ага! Но ты не думай, что он только Иоганна Себастьяна слушает, он с ним, конечно, на короткой ноге...
Тут Юнона вскочила, опрокинув стакан с чаем на стол, и побежала навстречу только что вошедшему парню.
- Ооо! Привет, Петек! Ты видел Его? Как дела? Че, как там Маруська? – выпалила она, тряся его правую руку своей изящной, но энергичной ручкой.
Парень смешался, красные пятна выступили на его щеках, а веснушки на носу стали ещё заметнее, ярче. Наконец он пробормотал:
- Видел, только что... - и тут же пожалел о сказанном.
- Где? - заорала Юнона, хватая его за модные отвороты клетчатой рубашки.
Он не успел ответить, как моя рука властно легла на плечо Юноны, и голос, опять треща и ломаясь, выдал целую фразу:
- Сиди здесь и никуда не ходи, так будет лучше.
Она отвернулась к окну и засмотрелась на чуть покачивающиеся ветви старой ольхи, потом как-то прерывисто вздохнула и сказала нам:
- Пусть кто-то уйдет из вас, - красноречиво поглядывая на Петька.
Петр всё понял и неслышно прошелестел к выходу.
- Скажи мне, - вдруг шепнула она, - может, я в чем грешна, почему я так болезненно привязана к нему какими-то практически осязаемыми нитями, которые не дают мне покоя? Я думала, я забуду о нем, перестану все-таки когда-нибудь думать о нем, но этого, увы, не случилось. Я живу, чувствую лишь только им.
Она задумалась, обхватив голову руками, маленькая слезинка пугливо промелькнула между её ресниц.
- А знаешь, - вдруг подняла голову она, говоря заговорческим шепотом, - я боюсь его. Мне уже не охота его любить! Представляешь?
Моя голова утвердительно кивнула, а глаза спрятали невидимую тень тупой боли.
Через некоторое время мы вышли из душной комнаты и отправились гулять. Скоро мы пришли к знакомой скамейке под липами.
Она с размаху шлепнулась на неё и весело поглядела на мое отражение в фонтане.
- А всё-таки, наверно, здорово, что я его люблю. Ты ведь никого не любишь, правда? Как ты так можешь? А это легко? - засыпала она меня вопросами.
Из меня сдавленно прохрипело:
- Я не знаю, не тревожь ты это...
- Ах ты моё молчаливое существо, - пропела она, - как я тебя люблю!
И её большая мягкая грудь доверчиво, по-сестрински прижалась к моей.
А во мне кипело сражение двух стихий: любовь и ненависть. К кому? Не знаю.
Что-то тихо говорило моей душе, что нет ни в одном из них тишины: ни в нем, холодном, выдержанном, похожем иногда на истого английского лорда, ни в ней, светящейся ярким, всё просветляющем пламенем.
А потом появился Он, тот самый, который, вызывая любовь, не отвечал на неё, забавляясь ей, словно остроумной и изощренной шуткой скучающего человека.
Видел ли кто когда-нибудь сияющие глаза влюбленной женщины? А глаза любящей женщины? Они не испускают молний, не сражают наповал, но излучают тихую и радостную чистоту в присутствии любимого. Блеск этих глаз не может оставить ни одного человека равнодушным. Кроме одного.
- Привет, - мягко бросил он нам, садясь на скамейку возле меня.
Она недоуменно вонзила зрачки своих чуть кариеватых глаз в его профиль, а он сидел и тихо посмеивался своим, моим шуткам. Она молчала. Затем встала и просто ушла.
А он остался.
- Ты знаешь, какая она классная! – вдруг проговорил он, улыбаясь красивыми изгибами губ, а потом захохотал.
Он долго смеялся, его худощавая фигура изгибалась от душивших всхлипов и приступов.
- Она, наверно, тебе и про Баха наплела? Да? – он захлебывался, его длинные пальцы едва-едва касались лица, но казалось, что он стремится вырвать его, разорвать на части, иногда в этой истерике проглядывало что-то настолько ненавистное к самому себе, что казалось, ещё мгновение – и он бросится на нож, заботливо хранящийся в заднем правом кармане его джинс.
- Дома у неё только газеты для туалета котенку и много-много классики, - он опять складывался пополам от душивших его спазмов смеха, - а ещё она любит Сибелиуса, этого проклятого Сибелиуса, которого я просто не выношу... И она пишет совершенно нелепые, жуткие по своему содержанию стихи, послушав которые можно пойти и повеситься, настолько сильно они действуют на сознание. Причем, заметь, не только на моё... Она обожает Даррена Аронофски, кто смотрел этот ужас, дальше не сможет жить спокойно.
Он несколько мгновений помолчал и продолжил:
- Вот она и не живет спокойно. И мне, главное, не дает. Мне не хочется уже воевать, а ей нужен воин, но не такой как я, совсем не такой...
Мои глаза тихо наполнились слезами, одна робко выкатилась и упала с размаха в фонтан, подняв миллионы невидимых брызг, вернувшись в свою стихию, поплыла в дальнее путешествие, чтобы уже никогда не вернуться...
Он долго молчал, ветер ласково трепал его длинные волосы, что-то шептал на ухо. Он кивал ему, иногда отрицательно мотал головой, и казалось, что он нашел свой удел, дом и приют на этой маленькой скамейке под липами.
А Юнона ждала, когда он придет за ней и скажет: «Здравствуй, это я», тем самым позволив любить себя. Но он не шел и молчал, сидя на деревянной скамейке, перебирая тонкими аристократическими пальцами ветви нависшего над нами дерева.
- Иногда мне кажется, что я её люблю. А иногда хочется бежать прочь. И уже ничто не смоет с моего лица эту ненавистную всем улыбку циника и скептика, и никто, кроме тебя, не узнает, чем я на самом деле живу. Кто я на самом деле и зачем пришел в этот мир. Люди так любопытны, они так стремятся подвести всё под выгодные и понятные стандарты, что просто становится нелепой мысль «плодитесь и размножайтесь».
Эта мысль в его устах выглядела парадоксальной. Не думаю, что в чьей-то ещё интерпретации она выглядела бы более адекватной, но слышать это от него было верхом неприличия.
Мне всегда казалось, что он не способен на великие мысли, что его сознание как раз-таки и подвержено этому бесу обыденности, что он вовсе не творческая личность, и все попытки Юноны сделать его демиургом - лишь последствия сумасшедшей безответной любви.
Но вот пред моими глазами разворачивался странный мир души. Души, которая не знала при всем своем огромном потенциале, куда его деть, и, главное, кому рассказать, открыться и стать понятным хоть одному единственному существу на свете.
Это было так необычно, и во мне вставал незримой тенью роковой вопрос: а почему всё же он выбрал меня, странное порождение смысла и фантазии, не несущее в себе никакой сути.
А закончилось все обычно.
Он сказал мне:
- А ты знаешь, как целует ветер?
Мои глаза удивленно вскинулись на него и непонимающе застыли.
- Мне всегда казалось, что когда он хочет тебя поцеловать, то неизменно властной рукой хватает прядь твоих волос и, забавляясь с ней, иногда, лаская, подносит к твоим губам. Вот в этот момент соприкосновения он тебя целует нежно-нежно, открывая тебе всю свою ласковую и мягкую природу.
Он рассмеялся и, тихо что-то напевая, скрылся из моих глаз, крикнув напоследок:
- Я отказываюсь от титула лорда! Смежные территории отдаю в твое пользование!
Мне тогда был непонятен смысл этих слов. Но теперь, через время, до меня доходит осознание того, о чем он говорил. В этой фразе заключалась вся его любовь ко мне, Юноне и всем-всем живущим, чувствующим на своем лице поцелуи ветра.
А скамейка под липами потом заросла мягкой травой, за ненадобностью. Никто сюда больше не приходил, кроме задумчивого, вечно согбенного, Петра, и веснушки задорно сияли на его всегда грустном лице.