http://prohojiy.livejournal.com/186250.html

Предисловие Виктора Письменного:

Среди множества людей, оставивших след в жизни и творчестве Цветаевой, трудно найти личность более загадочную, чем Соня Голлидэй. Марина встретилась с ней в конце 1918 г., окончательно рассталась – в августе 1919 г. (а возможно, и раньше). Ей посвящена «Повесть о Сонечке» – последнее (1937 г.) и самое крупное произведение Цветаевой, в котором «маленькая актриса» без всяких колебаний (напротив, со всей присущей автору категоричностью) называется главным человеком в ее жизни. Трудно игнорировать такое высказывание, особенно если учесть, что Марине тогда уже было 45 лет, и фактически она подводила итоги своей жизни и творчества.

Тем не менее, хотя в «Повести» Соне посвящены десятки страниц, ее образ остается трудноуловимым. Какими были отношения двух женщин? Был ли это полноценный лесбийский роман или просто встреча двух близких по духу людей? Почему их отношения так внезапно прервались навсегда? Была ли тому причиной внезапно вспыхнувшая любовь Сони к некоему странному «комбригу», или же кризис в ее отношениях с Мариной? Почему Цветаева после многолетнего молчания вдруг заговорила о Соне с такой страстью? Почему ее суждения и оценки в «Повести» так часто противоречат ее же собственному рассказу о событиях 1919 года? Исследователи (как российские, так и западные, как гомофобы, так и гомофилы) теряются в догадках; ни одна из существующих версий не представляется достаточно обоснованной.

В этой ситуации, я думаю, не будет излишне смелым предложить еще один вариант ответа. Из-за невозможности дать здесь подробную аргументацию (для чего потребовались бы десятки страниц) я лишь кратко сформулирую выводы. Во-первых, роман действительно был и имел для обеих героинь весьма серьезные (для Сони – катастрофические) последствия. Во-вторых, его инициатором и главным действующим лицом была не Марина, а Соня – чем и объясняется отсутствие немедленной цветаевской реакции на происходящее (как было, например, в случае ее романа с Парнок). В-третьих, неожиданная для Марины развязка оставила в ее душе глубокую рану, потревожить которую она решилась только 18 лет спустя, когда узнала о смерти Сони – и почувствовала себя обязанной дать окончательный ответ. В четвертых, этот ответ в итоге оказался гораздо более сложным, противоречивым и эмоционально напряженным, чем она первоначально предполагала.

Словом, разобраться в хитросплетениях «Повести» очень и очень непросто. Чтобы подступиться к решению, на мой взгляд, нужно изменить угол зрения: взглянуть на события с позиций не Марины, а Сони. Приняв такую установку, я решился на своеобразный психологический (и филологический) эксперимент: изложить фабулу их романа не только «со стороны» Сони, но и от ее лица. Насколько он удался – судить читателю.

Для тех, кто не читал «Повести» или подзабыл ее, я хотел бы дать минимально необходимую информацию о лицах, упоминаемых в последующем тексте.

Юра, Павлик, Володя – соответственно Ю.А. Завадский (1894–1977), П.Г. Антокольский (1896–1978), В.В. Алексеев (1892–1919), актеры Мансуровской студии МХТ, с которыми Цветаева тесно общалась в 1918–1919 гг. Вахтанг Леванович – В.Л. Мчеделов (1884–1924), режиссер, педагог, один из создателей и руководителей Второй студии МХТ. Соня Голлидэй (1894–1934) была актрисой этой студии с ноября 1916 по август 1919 г., когда она по неизвестным причинам (возможно, из-за разрыва с Цветаевой) покинула Москву и смогла вернуться туда лишь незадолго до смерти.

ОТРЫВОК ИЗ "Невозможная любовь Сони Голлидэй"

______________
Я ВЛЮБИЛАСЬ
Она читала нам свою пьесу. Читала плохо, кому-то хотела понравиться, и понимать ее слова было трудно. Лишь где-то к середине читки я стала догадываться: речь шла о юной девушке, похожей на пажа, которую она безумно любила. Именно ей она так хотела понравиться. Да, ее она называла дама в плаще. Там был еще господин в плаще, но это был ее собственный плащ, и господин была она.

И была старая ведьма, кажется, положившая глаз на девушку, и все говорившая ей, какая она красавица, и что сейчас таких не осталось. Но девушке было ужасно одиноко, и она все ждала у окна, когда приедет Марина и заберет с собой. А потом, когда господин открыл дверь, мне вдруг стало так хорошо и легко. Я привыкла к ее голосу, стихи вызывали блаженный озноб. Они чудесно говорили между собой, диалог был легкий-легкий, только он почему-то в самый важный момент сказал: «это последняя встреча». И уехал в новогоднюю ночь, бросив девушку со старухой.

Я ничего не понимала. Я хотела спросить: «как ты могла ее бросить, одну, в этой ужасной харчевне?» Но тут читка кончилась, и я совсем растерялась.

Наши зашумели, обступили Марину, и, кажется, очень хвалили. Я никак не могла к ней подойти. А тут еще наш Бельведер, длинный, как каланча, совсем ее заслонил. Отодвинул, шептал; другие стали расходиться.

Но Павлику не нравились эти шептанья, и он вдруг громким, неестественным голосом представляет меня Марине. Слава Богу, не как инфанту Маргариту, под собственным именем. И тут она посмотрела на меня так, что я совсем смутилась. Забыла, что хотела у нее спросить, но и она, кажется, забыла про разговор с Юрочкой. Наверно, мы долго молчали, а может быть, и недолго, а потом я почувствовала, что она сама не начнет, а будет все пожирать меня своими зелеными глазами. И я стала говорить быстро-быстро, не знала что врала, кажется, что-то про пьесу, что я сама словно в той харчевне была, и она меня бросила, и я замерзла в снегу. Ведь я не могла ошибиться в ее голосе. В словах, но не в голосе. Голос говорил: я люблю даму-пажа, я читаю пьесу только ей одной, вы и ваш театр мне не нужны, мне нужна только она. Но почему она тогда поехала на Новый год одна?

Кажется, она приняла меня за сумасшедшую. Но почему-то долго не отпускала руку. И ничего, ну ни словечка не говорит. А я так не могу. Я замолчала, окончательно смутилась, вдруг повернулась и ушла. Глупо ушла. И пока шла от нее, медленно, спиной ощущала ее молчание. Наверно, думала, что меня окликнет. Нет, она молчала. И я ушла – совсем.
Кажется, в ту ночь я долго плакала – потому что ничегошеньки не понимала. И даже не понимала – от собственной глупости, или, может быть, она что-то не так делала?

МОЕ ПРИЗНАНИЕ
Я часто думала о ней, ведь не могла же она так смотреть на меня просто так. Что-то хотела сказать мне, но молчала. И думала: может прийти к ней, сказать, что все время о ней думаю? Это легко было устроить: все наши у ней бывали, и Юра, и Володя Алексеев. И даже Вахтанг Леванович говорил, что ее пьесы могут быть интересны. А я бы там могла играть: ведь даже ударения ее, когда она читала Метель, были те же, что я сама бы сделала! Я их чувствовала, и ее саму чувствовала! В таких вещах я никогда, никогда не ошибалась!

Наверно, я все-таки очень боялась к ней прийти, раз несколько месяцев прождала. Всего боялась: что скажу, от смущения, ужасную глупость, что она не захочет со мной разговаривать, или напротив, наговорит кучу умнейших вещей, как Павлику, которые мне совершенно не интересны. А главное – не знала, какие у нее вообще чувства к женщинам. Ведь она любила даму в плаще, тут не могло быть сомнения, но может, это только в стихах? И как она ела меня глазами – мне тоже не нравилось, это не должно начинаться так. Это было, что ли, слишком явно, и – мимо меня; а это еще больнее, чем когда просто отвергают.
Почему я все же решилась? Просто, наверно, сказала себе: все это не так важно, и мои сомнения, и мои желания. И она вдруг помогла мне: начала говорить о Юрочке. Мне сразу смешно стало, легко и смешно. Юрочка! Так это она ему читала, нашей прелестной статуе, перед которой надо на коленки становиться и пылинки с нее сдувать, – но не стихи же ей читать! (Бельведером Аполлонским его назвала одна балерина, прелесть и умница – я ужасно смеялась, когда это услышала). А я-то Бог весть что навоображала!

И взгляд ее сразу стал легким, милым, порхающим. Несколько дней я от нее почти не отходила, сразу привыкла к ее сумасбродному дому, спотыкалась и стукалась о разные предметы, но по-моему, даже меньше, чем она сама. Трещала без умолку, и ей это очень нравилось, это было видно. Я совсем не боялась подходить к ней близко-близко, и дышала спокойно, медленно, и вечерами, когда у ней бывали многие, и поздней ночью, когда мы часто оставались одни, и совершенно не смущалась от такой близости.

Конечно, я понимала, что влюбилась в нее безумно, и говорила ей это, и даже плакала при ней, но все как-то без надрыва, все как-то само выливалось. Никогда раньше у меня это не получалось так легко и свободно.

Но однажды поздно ночью, вернее, рано утром, когда я, обессиленная, засыпала у себя дома, в моем любимом кресле, я вдруг вспомнила свой главный страх, из-за которого и промаялась четыре месяца.

Если ты вытерпишь еще чуточку и не пойдешь к ней, тебе будет себя жалко, но ничего не случится.
Если ты пойдешь к ней, ты уже никогда назад не вернешься, чем бы это ни кончилось, каким бы ужасом это ни обернулось потом.
Никогда, никогда.

Нет, в то утро я все же заснула. Но избавиться от своей тревоги уже не могла и она, кажется, это почувствовала.

Я У НЕЕ
Сначала написала: «я с нею» – но это лишь мои мечты.
Нет, я у нее. У нее дома, у себя дома, на занятиях в студии – у нее, но не с нею. Я думаю о ней. Она? Где-то рядом, как мне кажется, верится, как мне хочется думать.

Она посвящает мне стихи, но это не мне, а роли, тому образу, что выдумали они с Юрой и Павликом. Мне самой эта роль не очень нравится, но конечно, для моих данных подходит. В сто раз лучше такая роль, чем дыры в массовках, которые мной заполняют. Но еще неизвестно, будут ли эти пьесы поставлены.
А одно стихотворение меня больно укололо: «От лихой любовной думки». Мне стало как-то не по себе. Я понимаю, это тоже роль, да и вообще шутка, но боюсь, что все так и выйдет. Тем паче что скоро я действительно еду – по чугунке!

Мы странно разговариваем. Часто она молчит, или произносит два-три слова на мои длинные тирады. А я не могу все время говорить – как в «Настеньке». Иногда поэтому тоже молчу, подолгу рассматриваю вещи в ее комнате. Мне кажется, я уже изучила наизусть весь ее дом, до последней дыры в потолке, до последней трещины в стене. Ни в одну мизансцену так не вживалась.

А иногда подолгу вожусь с ее девочками. Мне не нравится, как она обращается с Алей – словно та совсем взрослая! Ведь это тоже игра, но игра какая-то ненастоящая. Но, может быть, и так как я – плохо. Я с ними все как подружка, как будто сама ребенок. Но ничего не выдумываю – само так получается. Младшая, мне кажется, чем-то больна, очень ее жалко. Когда держу на руках, она чуть-чуть веселее. Поет песенку на мою странную фамилию: «Галли-да, Галли-да». И еще постоянно хочет есть. Мы, что постарше, к голоду привыкли. А она – совсем ребенок!

В «Приключении» мне гораздо ближе Генриетта, чем девчонка. Это все та же Дама в плаще, с которой я сразу сроднилась, которой себя почувствовала, когда она читала «Метель». Но почувствовала – как я сама, а не как актриса на роль. Мне сразу показалось, что она Господин, Казанова, а я – тот мальчик-девушка. Она этого не видит, я для нее очаровательная городская девчонка с жаргонными словечками. Или Настенька из «Белых ночей». Пытаюсь ей объяснить, что говорю не о театре, что я у нее не для театра, а для нее самой. Она, мне кажется, все это путает, и чтобы ей ясно стало, рассказываю свои истории, о себе, не из пьес.

Наверно, глупо было рассказывать ей, как влюбилась в того мальчишку, моего поклонника. Но мне очень хотелось, чтобы она увидела во мне не актрису, а женщину. Что я сама все делаю, сама прихожу и ухожу, и не люблю, когда меня опекают и лелеют. А она все хочет меня опекать, даже заступается за меня перед Вахтангом Левановичем. Зачем? Я ведь к ней пришла сама; я ее выбрала, а не она меня. Но может быть, ей, как мужчинам, именно это и не нравится.

Глупо отрекаться от того, что сама же выбрала. Если мы расстанемся – не потому, что я не смогу с ней, а потому что она не захочет со мной.

А пока не знаю, хочет она быть со мной, или нет. Наверно, она и сама не знает: я вижу это в ее взгляде, словах. В том, как она боится меня лишний раз обнять, взять под руку, поцеловать. И уж совсем смешно: она поставила мне в кавалеры Володечку Алексеева. Слава Богу, мы с ним всегда понимали друг друга без слов. И когда она думает, что мы втроем, я-то знаю: каждый из нас с ней вдвоем. Мы никогда не мешали друг другу.

МОИ ОБЪЯСНЕНИЯ
Мне кажется, она втайне рада, что я уезжаю со студией. Нет-нет, она не стала холоднее, равнодушнее, напротив. Проводит со мной больше времени. Но эта вспышка нежных чувств – потому, что скоро меня не будет. На меня можно себя тратить, это уже не опасно.

И еще подарки: словно она от меня откупается. Я их принимаю, как будто это ничего, ничего не значит, как будто это наше общее, и раз мне подходит, и мне нравится – почему бы не взять! Я хочу ее дар переиначить, заклясть: не к разлуке, к радости.

Но нет, это не разрыв, Боже упаси. Мне, в общем, тоже хочется побыть немного одной. Слишком уж много всего произошло за эти полтора месяца (мне кажется – годы, а иногда – дни, даже минуты. – Совсем выпала из времени!)

Но теперь время меня настигает, мне все чаще кажется, что мое время иссякает, мое время с ней иссякает, и я, как Генриетта, все спрашиваю: который час? Сколько мне осталось жить? Нет, нет, я не верю, что для нее это – «Приключение». Но почему тогда я так тороплюсь объяснить ей себя? Объяснять – ведь и значит торопить разрыв, писать завещание, затягивать удавку.
Я всегда легко говорила ей о своих мужчинах, женщинах. Ведь по сравнению с нашим – это ничто. А теперь начинаю глупо, бестолково объяснять, и сама путаюсь, и чувствую ее еле скрываемую улыбку.

С мужчинами – одна и та же, одна и та же бесконечная, нудная история. Пустота. Как сесть в трамвай, и он тебя везет, а ты думаешь о своем, о своих делах, и потом слезаешь на какой-то остановке. Ну не думаешь же ты о трамвае, пока едешь в нем?
Нет, с женщинами, конечно, не так. Тут что-то чувствуешь: себя чувствуешь. Без этого очень больно, тоскливо. Но это не любовь, это лишь страх тоски и отчаяния. То есть, я хочу сказать, любая, кто откликнется на мою тоску, вызывает во мне прилив нежности, чувство благодарности и сострадания, и близка мне, и я готова для нее, кажется, на все. Но она – любая, то есть и другая могла бы сделать то же, и я была бы ей так же благодарна. И когда мне хорошо, я о них не думаю. Только когда мне худо.

С ней же с первой встречи все было по-другому. Так у меня, наверно, никогда не было, или было очень давно. Ведь когда она читала «Метель», мне было хорошо, очень хорошо, как никогда хорошо – и тепло по всему телу, и озноб сразу же, и я видела только ее, и целые месяцы только об этом и думала. И рвалась к ней, чувствуя себя не одинокой, а вместе с ней. Хотя бы это было только в мечтах – нет, я не была одинокой. Любая ее бы не заменила.

Так что я не понимаю, как можно сравнивать это с другими – с тем, что было у меня с другими, мужчинами, женщинами, не важно. Но я боюсь, очень боюсь, что ей скоро станет безразлично – со мной ли, с другими ли. И тогда я погибла.

В ОТЪЕЗДЕ
Теперь, когда мы так далеко друг от друга, меня все больше охватывает смута. Мои ощущения странно меняются – становятся неестественно четкими, как на картине, вернее, фотографии, когда аппарат наведен на крайнюю резкость и включена самая сильная вспышка. Я вижу ее и одновременно себя, как никогда не бывает в жизни. Зимой, когда я все не решалась к ней пойти, я тоже все время о ней думала, но это были мечты о близости, о том, что я с ней, и я терялась
в этих мечтах, таяла в них, и они были такими смутными – и сладостными. Теперь же все так неестественно четко и часто просто жутко.

Вот это «вижу себя» и сводит меня с ума. Здесь почти вся студия, и я все время занята, репетирую налету по подсказкам Вахтангова – и все не мои роли – но он считает, что только так можно понять свои собственные. Но я опять вижу себя, вижу актрису Соню Голлидэй, которая играет по подсказкам Вахтангова, и не могу, как другие, просто жить театром, своей работой.

Здесь, в Шишкеево, очень грустная обстановка – кругом бедность, грязь, злость. Даже мои всегдашние поклонницы, совсем молоденькие девчонки, меня не радуют. В Рузаевке все было лучше: чудный лес, поля, щебет птиц. Я обожаю лето, тепло, природу – это еще с холодного, гранитного Петербурга. Но и тут надо мной – все то же проклятье, я вижу себя, которая видит лес и поля, и ничего не могу с этим поделать. Это ужасное одиночество: все время в себе, только в себе.
Она прислала мне два письма, и новые стихи. Печальные, нежные, гораздо лучше прежних. На какой-то момент все во мне опять поплыло. Я пишу ей письма, совершенно сумасшедшие, так я никогда никому не писала. Даже тогда, после «Метели», когда признавалась ей в любви, и зимой, когда думала о ней с такой тоской, я и мысленно таких слов не говорила. Напрасно все это. Знаю, такие признания только отталкивают – но ничего не могу с собой поделать.

Я очень мало сплю. Ночью, когда остаюсь наконец одна (тут все ужасно шумят), я все надеюсь: буду думать только о ней, и мне сразу станет хорошо. Но нет – я не думаю о ней, не мечтаю о ней, я только вижу, неотвязно вижу ее – и себя на нее смотрящую, не рядом с ней, не вместе с ней, а здесь, в тысяче верст от нее, неподвижно на нее смотрящую.

Нет, эта разлука становится невыносимой. Когда уезжала, думала: даже лучше немного остыть, взглянуть со стороны. А теперь это со стороны меня и добивает.

И то, что она стала гораздо нежнее со мной в письмах, меня только тревожит. Если ей хорошо со мной вдалеке, что же будет, когда я приеду? Я умоляю ее меня дождаться, я считаю недели и дни, оставшиеся до моего возвращения, но я боюсь этой встречи.
Нет, нельзя об этом думать. Все равно я поеду, я знаю.

ПРОЩАЮСЬ
Я в Москве.
Только что приехала, завтра уезжать обратно. Если, конечно, решу ехать.
Жаркий, душный вечер начала августа. Еще совсем светло, но скоро начнет темнеть.
Подхожу к двери ее дома. В груди ком, ноги как не свои, но внешне, кажется, выгляжу неплохо, никто на меня не обращает внимания.
Дверь, как обычно, не заперта, но все-таки стучу. Никакого ответа.
Медленно поднимаюсь по лестнице, уже уверенная, что ее нет.
Ее комната пуста. Мертвая тишина. Паутина по углам, по потолку и даже, кажется, на дверном косяке. Здесь никого не было уже дней десять.

Слабый шум наверху. Захожу к жильцам.

– М.И.?

– Уехала с дочкой в деревню. Не знаю, когда вернется. Может, через неделю, может, через две.

– И не оставила никакой записки?

– Нет, не говорила, что кого-то ждет. Но вы, конечно, можете…
Ни слова не говоря, спускаюсь. Себе: она знала что ты приедешь. И ты знала, что она тебя не ждет. Что останешься на ночь одна, как та, в «Метели», в той проклятой харчевне.
Долго хожу по дому, неприкаянная, касаюсь ее вещей, наших вещей. Прощаюсь с ними. Шкафы, стулья, полочки. Книги. Детская кроватка – пустая. «Галли-да, Галли-да». Да? Уже почти темно, но с улицы льется свет. Странно: откуда? Я не вижу фонарей. Все тот же беспорядок, ее беспорядок, но – как будто она уже давно умерла, а я посещаю, жизнь спустя, те места, где мы вместе бывали. Смешно: вместе. Как будто хоть минуту мы были вместе.

Ложусь ничком на ее кровать, и меня сразу начинает бить озноб. В такую жару, духоту, озноб. Охватываю голову руками, пытаюсь стиснуть всю себя за голову – чтобы не дрожать. Не сразу, но дрожь уходит – и вместе с ней так же медленно, тягуче рассасывается тот ком в груди, который носила в себе – с того момента, как села в дырявый, хлипкий вагон, увозящий меня в Москву.

Кажется, я способна еще о чем-то думать. Может быть, остаться? Поехать к ней в деревню? Зачем? Чтобы повернуть реку вспять? А если там…

Вера говорила мне: как я уехала тогда, два месяца назад, она встретила ее у знакомых, ну, где собираются наши, в женской компании. И та почти сразу, сверля своими зелеными глазами: тут скучно, пошли ко мне. Хотя Вера была с девушкой. А потом разозлилась, то есть шутила, но очень зло. Как может только она – умно и зло.

Неважно, правда это или Вера тут немножко прилгнула. Главное, я знаю – она незаменима, и она это знает. А я… я… и я тоже это знаю. Нет уж, лучше не нарываться. Завтра уезжаю, это решено.

Озноб прошел, мне тепло. Кажется, я начинаю дремать. Ой нет, нельзя же так! Я не спала, правда, уже четверо суток. Ну, двое, это точно. Можно, можно, чуть-чуть поспать. Хоть саму малую минутку.

Беда в том – все та же беда, что в последние два месяца – почему я и не сплю почти – едва начинаю засыпать, я опять чувствую ее тело, разламывающее, стягивающее мое. И тут же от страха просыпаюсь. Я хочу сказать: от страха, что это ложь, что это на самом деле не она, что ее – нет, и что ее – больше никогда не будет. Ведь и те два раза, что было – почти что и не было. В первый раз, через два дня после того, как я пришла в этот дом, я считала это совсем, ну совсем мелочью – по сравнению с тем, что меня сжигало, что я к ней чувствовала. А во второй раз, тогда, в конце мая, было просто грустно: я же понимала, она со мной прощается. Это было прощание, как и те кораллы, и чудесные платья, что она мне дарила. Я ее обнимала, но про себя говорила: ты уходишь, ты уходишь, ты уходишь.

Вскакиваю, снова и снова хожу по дому. Потом долго стою у открытого окна. Посвежело, легче дышится. Уличный шум совсем затих. Наконец, медленно опускаюсь на стул – и сразу засыпаю.

…Я проснулась во сне, то есть, мне казалось – проснулась, но сон, видно, продолжался. Я услышала слабый шум наверху: через дыру в стене кто-то крался. Серый кот, серый, как рассвет за окном. Он был очень большой и притом совершенно бесшерстный – голый, как младенец. Гладкий, скользкий, весь в слюне, с ног до головы. Он не замечал меня, но я сразу поняла, что он здесь хозяин. Он плавно двигался, бесшумно, не прыгал, не ходил, а словно плыл по дому. Мне стало невыносимо гадко, меня словно парализовало, или сделали укол. Не могла шевельнуть ни ногой, ни рукой, и следила за ним неотвязно – одними глазами.

Я заметила, что опять лежу на кровати, а кругом – запах чего-то медицинского, формалина, спирта – не знаю. И вдруг догадалась – сейчас меня будут резать, рвать, дробить на куски. Опять пошел сильный озноб, я дрожала всем телом, стала сползать с кровати – и проснулась.

Я сидела на стуле, одетая, скрючившись от утреннего холода, льющегося из открытого окна. Лихорадки не было. Я медленно расправила спину и опять задрожала всем телом: в углу, напротив меня, сидел он и смотрел на меня немигающим взглядом своих выпуклых зеленых глаз.

Не помня себя, выскакиваю из этого проклятого дома и иду, вернее, бегу рваным, раненым шагом куда-то вниз, вниз по улицам, переулкам, и наконец, останавливаюсь у реки. Перегнувшись через парапет, смотрю на темную воду, почти неподвижную, темно-стального оттенка, и тяжело дышу.
Прошло, наверно, четверть часа, прежде чем я успокоилась.
Поправляю растрепанные волосы, медленно бреду вдоль реки, затем сворачиваю на какую-то улицу, сама не знаю куда. Мой поезд днем, в четыре дня. Торопиться некуда, идти некуда, думать не о чем. Уже совсем рассвело.

Впереди, за очередным поворотом, голоса. Три матроса, совсем молоденькие, на скамейке под деревом. Удивленно на меня смотрят. Потом один, смуглый, стройный, несмело улыбается.
Подхожу, протягиваю руку – как всегда, первая.
Наверно, она все-таки права. Мое лицо, даже по утрам, когда все бледны и измучены, светится – как красный фонарь – в портовом городе.

Зачем я все это написала? И написала так, как будто вела дневник, чего никогда не делала. Никому показывать моих записок не собираюсь. И вспоминаю ее теперь редко. Но иногда я думаю, как могла бы играть и жить в Москве, и спрашиваю себя: как же вышло, что я Москву – бросила? Неужели из-за того лишь, что боялась вернуться – боялась с ней встретиться?
Нет, я понимаю, глупо задавать такие вопросы теперь. Но раз уж я решила вспомнить все это, все что было у меня с ней – пусть остается как получилось.

октябрь–ноябрь 2007
--------------------------
(Текст взят из журнала «Остров», № 33, декабрь 2007 г.)

Существует полный текст под названием «Невозможная любовь Сони Голлидэй». Интересующиеся могут:

1) купить Литературное приложение к журналу «Остров» за март 2008 г. в магазине «Индиго», найти магазин довольно легко. В Первопрестольной он разместился возле Мосгордумы, а в Санкт-Петербурге - в уютном дворике напротив здания Городской Думы на Невском проспекте. Найти его просто по вывеске "Индиго";

2) послать письмо лично автору, Виктору Письменному, на адрес dnvictor-psm@mtu-net.ru с просьбой прислать файл с текстом работы.