Что творится с российскими режиссерами – загадка. Ни колоссальные сметы их не вдохновляют, ни крепкие плечи американских братьев по киноискусству. Даже из наивыгоднейшей истории многоопытные мастера своего дела умудряются сотворить фильм ниже посредственного. Поэтому я не ждала от «Чуда» особых изысков, однако, по простоте душевной, надеялась, что увижу крепкий средний фильм, все-таки Александр Прошкин известен и сильными работами («Холодное лето 53-го»), и средней, но по-своему утонченной экранизацией детектива «Охота на асфальте» (фильм «Трио»). Казалось, легкий мистицизм, свойственный этим и другим картинам Прошкина, а также страстная тяга к красивой «картинке» (особенно проявившаяся в сериале «Доктор Живаго») в однозначно волшебной истории «самарского стояния» принесут свои плоды.
Холст, масло и иконы в авоське
И поначалу картина как бы оправдывает эти ожидания. Выдержанный в мрачных тонах «заезд» в Гречанск скупо и в то же время исчерпывающе характеризует безысходность провинциального городка. Особенно хорош завод-монстр, нависающий над разбросанными там и сям домишками местных жителей, расхлябанной дорогой и голыми деревьями на свинцово-сером небе. Стильный пролог, логично, должен был вылиться в не менее стильное повествование, тем более, куча элементов, исполненных глубокого символизма, налицо: комбинат-монстр, мост, мутная река (неуловимо вызывающая ассоциации со Стиксом), люди-тени, бредущие неведомо куда. А дальше оказывается, что ни одна деталь не сыграла в развитие сюжета. Ни одна! В результате, Александру Прошкину, вопреки обыкновению, не удалось передать атмосферу того времени, несмотря на трепетно-точное воспроизведение мелких нюансов быта.
Более того, нагромождение артефактов того периода с подчеркнутым акцентом на них срабатывает не за, а против картины в целом: вещи выглядят одушевленнее людей.
Хорошо, пусть так, прием не нов, но иногда бывает эффектен и уместен. Логично, что в хрущевские времена тотального дефицита люди больше думали о вещах, а не о высоком. Естественным продолжением должны были бы стать, собственно, иконы – предметы не просто одушевленные, а одухотворенные. Иван Дыховичный в «Копейке» блестяще отобразил психологию застойных времен и начала перестройки, нанизывая сюжеты на народные «Жигули». Почему бы и Александру Прошкину не воспользоваться тем же приемом?
Вещи, подав голос, быстро умолкают, где-то десятой минуте картины, и уходят на задний план, хотя периодически камера фиксирует то лампу у следователя, то зеркало в старинной раме, то совковые панталоны главной героини.
А что же говорят люди?
Ангелы и демоны
Поелику история-то назидательная, то должны быть плохие и хорошие. С таковыми возникли проблемы.
С первых кадров, как только заканчиваются титры, начинают терзать смутные подозрения – уж не растерялся ли Александр Прошкин? Словно дальше снимал совсем другой человек. И не один.
Начнем с главной героини. Однозначная демоница. Распутная девка. Мать выгоняет на мороз. Заставляет ее пахать на себя. Матерится. Полный фарш. Вы верите?
Я – нет. Не потому, что героиня не могла быть такой. Скорее всего, действительно разнузданная гулящая девица, которой сам черт нипочем, втаптывающая в грязь свою мать.В реальной жизни случаются истории и похлеще. Но мы не получаем ответа на главный вопрос – почему она такая? Ведь красивая девка, кровь с молоком, сильная, - чего ей надо? Отчего из всего города одна она бросила вызов небу?
Опять же, ответа нет. А значит, нет цельного образа героини, а то, что наблюдаем мы, - не более чем манекен. Да, согласно «народной» версии, Татьяна расстроилась, что не пришел ее жених (в другом варианте – любовник), и от отчаяния бросилась танцевать с иконой. Тем не менее, такому взрыву должен предшествовать ряд неудач и разочарований, неприход Николая – последняя капля, а не переломный эпизод. Чтобы кое-как связать разрозненные поступки героини в цельное нечто, в картине появляется голубь, гибнущий на раскатанном тесте. Так притянуто за уши, так приторно-банально, что вызывает легкое удивление, а ведь это глубокий символ погибели души героини. Хватило бы и хлопанья крыльев за кадром. Но – победила конъюнктура рынка.
Так же недостоверна и мать Татьяны. Во-первых, в картине фигурирует форменная, пардон, идиотка, которая зачем-то держит иконы, но не молится, так, по привычке, в память о своей матери не снимает их. Во-вторых, странно, что она не знает молитв, хотя имеет в старом сундуке сонник и свод примет, - в хрущевские времена подпольный православный самиздат функционировал неплохо, эдакая инерция военных лет, когда Иосиф Сталин открыто пошел на сотрудничество с церковью, благодаря чему издавались даже краткие молитвенники малым тиражом, сохранялась и в период воцарения Никиты Хрущева. Так что мать Татьяны, имей она желание, могла раздобыть молитвенник, а имей веру, - обращалась бы к Богу «без устава», своими словами. Чуть-чуть поднажать, и получится бы убедительный образ женщины, сосредоточившей все свои усилия на построении счастья дочери, для которой вопросы веры, духовности на надцатом плане, эдакой «черной дыры», следующей своим почти полуживотным инстинктам. Вместо этого героиня (вторая главная, заметьте), воет старательно и невпопад, прилежно изображает из себя дуру и нелепо гибнет, непонятно зачем забирая иконы у священника. Зачем они ей? Нет ответа. К чему глупое самоубийство? Почему она не бросилась спасать застывшую дочь? Нет никакой мотивации. Хотите – смотрите, хотите – нет. Если бы по каким-то причинам мать не попала в ткань повествования, то – что? Ничего. Картина останется такой же. Вот вам и ценность.
Однозначно темными предстают и все прочие фигуранты. Константин Хабенский – распутник-поэт, однозначно погасший и никому не интересный, - даже создателям «Чуда». Друзья-подруги Татьяны, устроившие стриптиз-сейшн в совковой хибаре, слишком уж выставлявшие напоказ свою распутность и гулящесть, хотя. по большому счету, ничего противоестественного и преступного не совершавшие. Безногий инвалид с гармошкой, на коей намалевана голая срамная девка (в трусах, однако), - это уж для самых твердолобых зрителей, не в обиду будь сказано, при том, что именно этот герой честно мотивирует свою тягу к похабным рисункам. Прекрасный образ – мелькнул и затух, ухнул, можно сказать, в отвал.
Парадокс – наиболее черным, страшно-демоническим, концентрированным злом предстает в «Чуде» священник. Да, да, тот самый, который должен нести разумное, доброе и вечное в темный городок, тот, у кого в заснеженную ночь свершения «чуда» одного и горит яркий огонек окна, тот, к кому бросилась мать Татьяны отбирать иконы. Этот священник с первых кадров своими повадками больше походил на матерого зэка-авторитета, убийцу как минимум. Что и подтвердили последующие эпизоды: тиранство в семье, диктат и издевательство над мальчиком Сашей и женой, грубость и хамство, замешанные на жуткой гордыне, по отношению ко всем прочим. Сей прелат смотрелся бы уместнее в криминальном сериале, чем в полнометражке, да еще в такой роли. И опять-таки, худшего демона представить сложно, чуть-чуть бы «дотянуть» его, не перебивать развитие образа немотивированными сценами у реки (надо же, какой педагог) и прощания с семьей, - и был бы блестящий дуэт-поединок священника с уполномоченным по делам религий. Хот какая-то линия в картине появилась бы. Зато понятно, почему именно священник сбегает из города, увидев «чудо»: неизвестно еще, кто чернее в этом темном Смердянске.
Единственный герой, который заслуживает внимания и восхищения – герой Сергея Маковецкого. С той минуты, как он появляется в кадре, начинается, собственно, история. Прекрасный, текучий образ «мелкого беса», сильного не властью своей, а пороками окружающих, искушает и соблазняет, вползает ужом в душу и угодничает, угрожает и подкупает, - и всегда добивается своего. С легкостью, пугающей даже его самого. Не зря он заявил в храме, что Гречанск ранее назывался Смердянском. То, что мелкий бес может затосковать и сам от такого беспросвета, - интересный ход. Нет-нет да и мелькнет во взгляде местного уполномоченного по делам религий чертовщинка, нет-нет да и подколет он сам себя, доколе же готовы гнуться в его мягких руках души этих людей, нет-нет да и присыпются эти творческие порывы тоской и усталостью, словно ярый безбожник устал искать равного себе оппонента. Рядом с Сергеем Маковецким блекнут и Кутепова, и Хабенский, кстати, последний мог бы разыграть веселого чертушку-соблазнителя, собственно, и сбившего Татьяну с праведного пути, но – вместо этого вынужден был изображать испуганного жиголо-переростка, прячущегося под юбку единственной верной ему женщины.
Но вернемся к Маковецкому. Жаль, что все его усилия пропадают втуне, и даже его отражение – главред газеты, где трудится герой Хабенского, уходит «в песок». Потому как освобождает Татьяну от столбняка неуполномоченный по религиям, не местный мелкий бес, а настоящий Вельзевул – сверзшийся с небес Никита Хрущев. Еще одна удача картины: нервный, порывистый и в то же время «размазанный» функционер, ошалевший от внезапно свалившейся на него власти.
И последняя удача – епископ. Единственный в картине, кто сказал разумное, доброе и вечное: надо, мол, всем объединиться, единственный условно позитивный типаж, просивающий, однако, в гордом одиночестве. Потому что все прочие жители Гречанска, якобы воспылавшие верою и, по идее. долженствующие персонифицировать "светлые массы", фигурируют в картине в виде черных или серых теней, не более, и они не говорят - стонут, воют, скрежещут зубами, как заправская нечистая сила. Ну. нет в городке "хороших". Знаете - почему? Потому, что никто не знает критериев "хорошего" человека.
Все плохи. Вельзевул с небес- разнузданный демон, страдающий от клопов, - апофеоз зла, не величественного, а мелкого, дурного.
Однако, все же именно Никита Хрущев, фактически, спас девицу от столбняка. Если он бес, почему только с его усилиями Татьяна приходит в себя? Если не нечистый, отчего фыркает на священников?
Рваное полотно
Так и выходит, что цельного полотна не получилось, так, отдельные, мало связанные между собой эпизоды. Остро ощущается в «Чуде» отсутствие внятной концепции, отчего картина вихляет: то мистика, то мелодрама, то детектив, – а в финале и вовсе провисает непонятно куда. Зрителю предлагается самому поставить вопросы и самому же ответить на них.
Первый. Зачем снималась картина? История «самарского стояния» так многослойна, что позволяет снять что угодно: от эротики до притчи. Сам базисный материал изобилует сомнительными моментами, за давностью лет установить истину невозможно, а вот то, что сие – апокриф сектантов, достоверно не опровергнуто. Соответственно, можно было снять постановочный исторический детектив, в коем журналист традиционно копал бы истину и откопал бы кучу проблем на свою голову. По крайней мере, его наличие в картине было бы оправданным, да и «Чудо» обрело бы динамику. Можно было соорудить изящную притчу (но в таком случае, надо было отдать картину Владимиру Хотиненко). А можно – социальную драму, когда доведенные до отчаяния герои бросают вызов небесам, в кои, несмотря ни на что, все-таки верят. И то, что Хрущев прилетает в их Гречанск, для них большее чудо, чем застывшая девица в обнимку с закопченной иконой. В конце концов, мог получиться крепкий ужастик с претензиями на «философэ».
В «Чуде» ничего этого нет. Главное – в картине нет, собственно, чуда. Что странного в том, что девица застыла? И почему, ежели разобраться, именно ее постигла такая кара небес? В чем мораль картины, явно претендующей на дидактическую повесть, аки «Остров»?
Да, Татьяна распутна. Но неужели она таковой создана? Или ее сделали, во всех смыслах? И что ей делать, как не удовлетворять свое нехитрое желание, - единственное, что приносит сомнительное удовольствие? У нее была одна надежда – на секс, уж простите. И та рухнула. И Татьяна потянулась к иконе. Как бы там ни было, - потянулась же! Так зачем Высшим силам наказывать ее за это, ведь ранее, когда она ссыпала иконы в авоську (что куда более святотатственно), никакой кары не последовало?!
Мы не видим вины, кроме как неудовлетворенного сладострастия. О разочаровании как основном мотиве пунктирно намекает подарок, - хотела радиолу, досталась хрюшка-копилка. В принципе, Татьяна могла связать иконы в авоське и неудачный день рождения. И наверняка связала бы. У другого режиссера.
Далее. Каков смысл стояния с иконой в столбняке? Не видать. Что, Николай-угодник обиделся? Но любой теолог как дважды два докажет, что святой не может обижаться, наоборот, он потому и святой, что в том числе кроток и смирен. В 20-30-е годы ходили в народе правдивые истории о том, как активисты глумились над иконами и быстро получали «по заслугам». Апофеозом таких былин является предание о словах, якобы сказанных Лаврентием Берия в тюрьме, перед расстрелом. Он заявил, что Бог есть, потому что сколько служил Хозяину, и где он теперь? От Хозяина он получил тюрьму за верность, а от Бога расстрел – за преступления.
Не правда ли, есть логика? Следовательно, должна она быть и в истории «самарского стояния».
Однако ее нет. Скорее всего, режиссер попал в тупик, не сформировав своего отношения к этой истории, соответственно, не зная, как ее «подавать». К слову, в картине нет даже реакции местных жителей на «чудо». Как и версий, хоть чьих-нибудь, хоть мелкого беса Маковецкого.
А у меня версий две.
«Чудо» - бесовская проделка, потому что вокруг него заплясали черти не хуже, чем вокруг языческого кострища. В таком случае, понятен испуг журналиста и священника, им же их собственную черноту показали.
«Чудо» - агитка против сектантов. Не надо забывать, что в послевоенные годы активизировались неоконфессии, в том числе и «занесенные» немцами, а также полуликвидированные в 20-30-х, тогда как в гражданскую войну наблюдался бум неоучений. Баптисты, анабаптисты, евангелисты, адвентисты, - они в большинстве своем отрицают святость икон, полагая, что нельзя изображать лик Господа, поскольку его никто не ведает. При этом неорелигии даже сейчас нередко занимают по отношению к иконам агрессивную позицию, что говорить о тех временах. Стояние в Гречанске – эдакий ответ иконоборцам.
Но никакое это не «чудо».
И уж тем более, не мальчик-девственник должен был разрушить чары.
Вот и все «чудо». Видимо, это и понял Александр Прошкин. Именно поэтому не смог снять внятное смотрибельное полотно. И даже не «приправил» картину элементами фантастики, как-то живыми молниями, призраками, светящимися шарами и прочей атрибутикой «чуда».
Нет в «Чуде» - чуда. И не может быть.