http://slon.ru/articles/105724/


Инвест-идеи 05.08.09 | 03:56 RSS

«Как свидетель по делу «ЮКОСа» я ценности не представляю»
Владелец «Арбат Капитала» Алексей Голубович 2

Алексей Голубович в прошлом был директором по стратегическому планированию и корпоративным финансам «Юкоса», потом свидетелем обвинения на процессе по обвинению Леонида Невзлина в убийствах и покушениях, за что, по его собственному утверждению, подвергался давлению и преследованию, был задержан в Италии, где несколько месяцев находился под домашним арестом. В декабре 2006 года вернулся в Москву, чтобы открыть офис продаж «Арбат Капитала», – компании, управляющей средствами соотечественников через западные хедж-фонды.

Будда в коллекцию | Миллион за «Арбат» | Поколение «пепсов» | Не ценный свидетель

БУДДА В КОЛЛЕКЦИЮ

– Это вы собираете картины?

– Нет, я не собираю. Это подарки, причем из этих картин ценных – только две. А все остальное – неизвестные художники 1960-х годов. Я собираю редкие статуи Будды. У меня их уже две сотни с лишним. Это больше, чем в Эрмитаже и Музее Востока вместе взятых, но это отдельная история. Я их в офисе не устанавливаю.

– А почему буддистские статуи? Вы – буддист?

– Нет. Собирают же люди иконы вне зависимости от религиозных убеждений. У меня есть мысль сделать исследование эволюции буддисткой скульптуры. У меня в коллекции есть вещи, начиная со II – III века н.э. и до XVII века н.э. Интересно смотреть на статуи, сделанные в Северном Афганистане и Индии 1600-1700 лет назад – у них почти европейские лица.

– Получается, это вещи музейной ценности?

– Да. Все эти вещи, в основном, из Непала, Бирмы, Индии, куплены у антикваров или на аукционах в Лондоне, Нью-Йорке. Мы уже делали выставку в Музее Востока и планируем дальше спонсировать подобные выставки из личных коллекций.

– Кто это «мы»?

– Есть, может быть, десяток человек в России, которые этим занимаются.

– А вас не просят отдать коллекцию Родине?

– Пока нет. Родине уже столько всего попросили отдать, что до коллекций, я думаю, дойдет в последнюю очередь. Но, если такое станет возможным, люди просто все бросят и убегут. Но у меня в России только часть коллекции, остальное – в Лондоне.

– Кстати, недавно ФСФР разрешила создавать ПИФы художественных ценностей. Вы, как коллекционер, отдали бы свою коллекцию в такой ПИФ?

– Такой ПИФ, по-моему, – бессмысленный инструмент. Я думаю, что эти ПИФы не будут ничего зарабатывать и, более того, их никто и не создаст. Если вы вкладываете во что-то нестандартное, что трудно оценить и измерить, то тот, кто управляет этим ПИФом, вынужден выбирать объекты инвестирования сообразно своему вкусу. Одному нравится современная живопись, он ее и купит в этот ПИФ, а другому ренессанс или иконы. Результат такого инвестирования, скорее всего, будет плачевным. Есть, конечно, экзотические фонды, например, инвестирующие в вино. Но вино, в отличие от искусства, – более или менее стандартный продукт, оно существует в тысячах или десятках тысяч бутылок. В среднем, хорошее вино дорожает на 10% в год. А искусство дорожает скачкообразно, в зависимости от моды. Например, когда в России появились деньги, вырос спрос, а вместе с ним и цены на иконы, потом на передвижников, потом на Фаберже. А когда в Китае появились деньги, стало дорожать китайское искусство.

– Статуи Будды…

– Статуи Будды – это не китайское искусство, в основном. Китайских Будд относительно мало. Я имею в виду нефритовые вещи, фаянс, эмаль, – то, что десятки лет в КНР не было никому нужно и стоило копейки. А в какой-то момент дико подорожало. Такие тренды, конечно, можно предугадывать, но для этого фонд должен быть международным. А российский фонд сможет вкладывать только в тот антиквариат, который есть внутри России. Его не только мало, но он еще и неликвиден, потому что его невозможно вывезти. В Европе есть ограничения на вывоз из страны, но они хоть как-то преодолеваются. Можно обосновать, что я купил какие-то вещи законно и, например, из Польши, откуда нельзя вывозить антиквариат, перевез их во Францию или Германию, как коллекцию. Из Англии можно вывезти почти все что угодно, из Италии – сложнее, а из России нельзя вывезти ничего. Это, может, и хорошо, потому что у нас и так слишком много культурного наследия было вывезено, но для того, чтобы фонд приносил доход, он должен обеспечивать ликвидность. Поэтому я считаю фонды художественных ценностей фантазией, которая придумана для того, чтобы дать возможность заработать на комиссии менеджеру. Кроме того, этот рынок очень непрозрачный: никто не продает произведения искусства за ту цену, которая указана в квитанции. Так что чаще всего такие фонды не более чем жульничество. Такие примеры уже были, но в России все мошеннические схемы повторяются с задержкой на несколько лет. Искусство собирают индивидуально, а коллективно инвестировать в него может только государство, собирая Третьяковскую галерею или Эрмитаж.

– После всего, что с вами случилось, вам не страшно сидеть напротив Кремля?

– Архитектура редко бывает «страшной» (даже в современной Москве). Кремль – это красиво. Гораздо более символическое сооружение – «Дом на набережной», где в 1930-е арестовали 90% жителей.

– Ну и место вы выбрали…

– Что же мне теперь – съезжать из-за этого? У меня и дедушку репрессировали, и прадедушку репрессировали. Надо либо приспосабливаться жить на Родине, либо сваливать совсем.

МИЛЛИОН ЗА «АРБАТ»

– Расскажите, как создавался «Арбат Капитал».

– Ну, это технический вопрос. Я и несколько моих коллег ушли из «Юкоса» в 2001 году, и купили у одной из структур «Менатепа» брокерскую компанию «Русские инвесторы». Она никого особо не интересовала, поэтому мне ее продали за небольшие деньги.

– За сколько?

– Не помню уже – в пределах миллиона долларов. Это было в начале 2001 года, а с 2003 года мы начали создавать инвестиционные фонды, чтобы управлять деньгами. В конце 2003 года в связи с делом «Юкоса» развивать операции стало сложнее, а в конце 2004, когда я уехал из Москвы на два года, пришлось ограничиться только управлением активами и делать это, сидя за рубежом.

– Все это время вы не отходили от оперативного управления?

– Конечно, я сидел каждый день за компьютером. Здесь коллеги тоже работали, но открывать новые фонды и привлекать новых клиентов в такой обстановке было сложнее, хотя «Русские инвесторы» никто не трогал. Ни у кого из сотрудников никаких проблем не было, никто их на допросы не вызывал. Просто весь периметр вокруг «Юкоса» был подвержен нагнетанию, но здесь все обошлось. Только меня это все коснулось. Когда я вернулся в декабре 2006 года в Москву, взяли еще одну фирму с лицензией, которая у нас была, и назвали ее «Арбат Капиталом», а «Русских инвесторов» я подарил коллегам. Они делают через нее какие-то совершенно другие операции.

– Кому подарили?

– У нас был «Банк корпоративного финансирования», которым я в тот момент уже не владел. И мы им отдали, чтобы «Русские инвесторы» занимались недвижимостью. Они сейчас в спящем состоянии, потому что рынок недвижимости стагнирует. А «Арбат капитал» как раз во время кризиса начал зарабатывать.

– Да, вы что-то последнее время очень бурную активность развили…

– Ну, нашортили в 2008 году.

– Какой рынок?

– Только западный, немного – китайский. Российский рынок тяжело шортить, здесь только фьючерс на индекс РТС или ADR на наиболее ликвидные акции «Газпрома» или «Норильского никеля». Но когда перед вами сто других возможностей: зашортить нефть, евро, западные фондовые индексы, то Россия вас не интересует. Мы на падении потеряли не очень много, может быть 10 – 15%.

– Так вы же заработали, вы только что сказали?

– Ну, если бы мы знали, что все так провалится, мы бы все что можно зашортили. А так мы хеджировали риски. Сейчас мы уже сформировались как компания, у которой в России аналитика и обслуживание клиентов по доверительному управлению. Все остальное происходит в зарубежных фондах. Мы сейчас запускаем новую линейку фондов, которые будут зарегистрированы в Люксембурге и управляться из Лондона или Женевы. Это две точки, где у инвесторов много денег.

– Вы – собственник «Арбат Капитала»?

– На данный момент, да. Но, видимо, я его буду трансформировать в компанию, которая будет принадлежать трасту в пользу партнеров и родственников. Мне лично быть владельцем компании с крупным капиталом будет невыгодно, потому что я налогоплательщик в Великобритании, а там высокие налоги.

– Это будет техническая сделка или вы собираетесь привлечь стратегического инвестора?

– Нет, я в стратегических инвесторах не нуждаюсь. Может быть, когда я стану старым, и этот бизнес будет что-то стоить, можно будет подумать о продаже. А сейчас это – как спорт.

– В какой юрисдикции будет траст?

– Все такие структуры создаются либо в Лихтенштейне, либо в Панаме.

– Вы к чему больше тяготеете: к Лихтенштейну или Панаме?

– Не знаю, как юристы скажут. Меня это меньше всего интересует. Интересен процесс, а конечный результат – не очень. Главное, чтобы вас не ограбило какое-нибудь государство, которое захочет с вас взять побольше налогов за то, что вы НЕ делали в этом государстве.

ПОКОЛЕНИЕ «ПЕПСОВ»

– А почему вы вернулись в Россию? Что вам в Италии не сиделось?

– В Италии люди не работают, там отдыхают. Я там находился по необходимости, как только эта необходимость исчезла, я оттуда тотчас же свалил. Работал я в Лондоне. Но в России больше возможностей.

– Вы это всерьез сейчас сказали, что в России больше возможностей?

– В период кризиса – да. Последние два года перед кризисом было понятно, что никто не имеет шансов заработать денег, кроме, наверное, некоторых чиновников, которые собирают мзду за право здесь жить и работать. Кризис открывает много возможностей, таких в Лондоне нет.

– Зато в Англии много клиентов для доверительного управления. Вот, Шалва Чигиринский вроде бы там…

– В Англии, чтобы продавать услуги резидентам, надо иметь лицензию и сейлзов. Лицензию мы сейчас получаем, и в преддверии этого недавно наняли одного сейлза. Но я считаю, что основная часть клиентов, которым нужны услуги по управлению деньгами через индивидуальный контракт либо хедж-фонд, держит деньги в Швейцарии, а не в Англии.

– А наши беглые бизнесмены не доверяют вам свои деньги в управление?

– Любой банк или управляющий деньгами должен избегать Politically exposed persons (PEPs). У нас в стране за последние годы возникло поколение таких «пепсов», работать с которым рискованно, потому что вы можете испортить себе бизнес, имея дело хотя бы с одним из них. И не важно, виноват он в чем-то или нет, политик он или чиновник, или просто его сделали «козлом отпущения».

– И что? Если к вам завтра придет Чичваркин или Чигиринский, вы им откажете?

– Я не думаю, что они ко мне придут. У людей с такой активной жизненной позицией обычно своих каналов понастроено много. Я не могу сказать, что мы отказываем, но мы стараемся не иметь дело с «пепсами». У нас есть понимание, что в России это очень существенный слой людей, у которых много денег, они их держат за границей, но с ними лучше не связываться. И это, в большинстве своем, не беглые бизнесмены, которых можно по пальцам пересчитать. Я не могу говорить, с кем из них мы имеем дело…

– То есть, вы все-таки имеете с ними дело?

– Мы можем работать с ними, если с точки зрения законов там они ничего не нарушают. Так вот, основная масса – 99% «пепсов» – это, наверное «добропорядочные» чиновники и политики, добыли деньги только им известными способами. Или, может быть, их дети заработали эти деньги, или жены. В городе Москве есть хорошие примеры, кстати. Если ваш бизнес основан на том, что вы умеете хорошо управлять активами, и приносите хороший доход, то эти люди вам не нужны, к вам придут люди с нормальными чистыми деньгами. А если вы не умеете управлять и хотите просто получать 1 – 2% management fee за то, чтобы давать средний доход, но решать специфические проблемы, в частности, маскировать чужие деньги, то это – другой бизнес. Это не ко мне вопрос. Я не занимаюсь запрятыванием денег.

– Тогда зачем вам офис в России?

– Здесь есть предприниматели, которые заработали свои деньги в бизнесе. И их гораздо больше, чем чиновников. Невозможно провести грань между деньгами, заработанными в бизнесе честно и нечестно, здесь условия таковы, что многие зарабатывают потому, что дружат с чиновниками. Принадлежность человека к «пепсам» определяется субъективными критериями. Одному и тому же человеку в Америке счет не откроют, в Англии – может быть, и откроют, в Швейцарии – откроют после некоторого промывания мозгов, а в Австрии откроют наверняка. А в России вообще никто спрашивать не будет, но Россия не может быть местом хранения больших зарубежных денег, потому что здесь закрытая банковская система, которая не позволяет свободно двигать капиталы. Наверное, Россия – это место для маркетинга, даже если сами услуги предоставляются за рубежом. Посмотрите на любой западный банк, у которого есть отдел private banking: что он тут делает?

– Выводит капиталы?

– Нет, банки, может, и не выводят. Выводят деньги люди самостоятельно. Но в России тысячи миллионеров, которым нужны эти услуги. И потом, в России очень много умных людей, которых, правда, нужно выискивать в университетах Новосибирска, Томска и других городов, рекрутировать там макроэкономистов, а лучше – математиков, и выбирать из них тех, кто способен разобраться в сложных финансовых рынках и моделях. Поэтому московский офис необходим. Где мы еще таких умных найдём?

– То есть вы не только капиталы выводите, вы еще и мозги вывозите?

– Почему вывозим? Мы еще ни одного человека из Москвы за границу не экспортировали.

– Говорят, в Global Vision Fund лежат деньги не просто инвесторов, а неких близких к вам людей. Это правда?

– У нас во всех фондах были как собственные средства, так и деньги клиентов, находившихся с нами еще в «Русских инвесторах». Любой клиент мне близок, так или иначе. У нас нет ни одного институционального клиента, это деньги физических лиц.

– Кто эти лица?

– Российские граждане. Называть их, может быть, неэтично.

НЕ ЦЕННЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

– Вы получили деньги за свою долю в Menatep Group?

– Последний раз я получил деньги от «Менатепа» в виде дивидендов за 2003 год $11 млн. Заплатил с них налоги и с тех пор себе лично ничего не получал.

– У вас есть какие-либо договоренности с прокуратурой?

– Нам не о чем было договариваться. Я был готов дать показания в России с самого начала. Наоборот, меня шантажировали, чтобы я уехал и не давал показания. Если бы меня не шантажировали в самом начале мои «коллеги», то я, может быть, и не уезжал никуда. Давление оказывали мои бывшие коллеги из «Менатепа», причем создавали реальные проблемы: я на похороны отца не мог приехать из Лондона, потому что на меня «милиционеров» натравили. Я этого никогда не забуду. А то, что подкладывали ртуть в мою машину и машину жены, это я считаю «мелкими пакостями». Но никакой особой ценности для прокуратуры я как свидетель не представлял. По делу «Апатита» без меня все было ясно и понятно, а что касается второго дела «Юкоса», так я большую часть того периода, который рассматривается, не работал в компании. Это фантазия, что я – ценный свидетель. Я давал свидетельские показания только по делам, связанным с [бывшим сотрудником службы безопасности «Юкоса», осужденным за убийство и ряд покушений Алексеем] Пичугиным. Но это тоже было третьестепенное свидетельство, я этого Пичугина видел один раз в жизни. Но, видимо, люди были так запуганы, что найти свидетелей было невозможно и к любому, оказавшемуся в суде, привлекалось внимание.

– Тогда почему вас шантажировали, требуя, чтобы вы уехали из страны и не давали показания?

– Это была политика «Менатепа». Они думали, по наивности, что если все уедут, то не с кого будет и спросить. Нет человека – нет проблем. Вся их стратегия защиты по тем временам оказалась чередой страшных ошибок (я не имею в виду работу адвокатов). И они настроили против себя столько людей, создав всем проблемы, что только усугубили свое положение.

– Вы говорили в одном из интервью, что деньги на защиту использовались не очень понятным образом…

– Возможно, – ведь на юридические расходы истрачены сотни миллионов долларов. Сейчас, конечно, у Михаила Борисовича [Ходорковского] хороший адвокат и видно, что он делает все возможное. Характеристика этого процесса, я думаю, выходит за рамки этой беседы. Но я не знаю подробностей и как свидетель не представляю большой ценности, потому что я не занимался ни торговлей нефтью, ни налогами, – практически ничем, в чем обвиняется Михаил Борисович. Кроме того, в начале 2001 года я ушел из «Юкоса» из-за своих амбиций и желания работать самостоятельно, поэтому и не попал под эту машину, как многие другие. Я считаю, что мне повезло.

– Вам деньги предлагали за молчание…

– Ну, во-первых, их не дали. Во-вторых, мне трудно было дать те деньги, которые заставили бы меня изменить мою точку зрения. У меня была своя позиция: ни за какие деньги я уезжать из своего города не собирался. Если бы я лично что-нибудь натворил, за что меня государство должно было бы преследовать, наверное, я бы уехал и без помощи «Менатепа». А принудительно меня выпихивать никто не имеет права.

– Сейчас опасность пропала?

– Давно, я надеюсь. Еще в 2006 году все рассосалось. Меня и в Италии задержали, потому что меня, видимо, кто-то заказал. Я считаю, что нанимали частных детективов, которые следили за моими перемещениями. И 10 мая меня задержали в аэропорту Пизы, где я был в отпуске, потому что в этот день кто-то притащил туда бумажку, якобы от российского «Интерпола», что я преступник.

– Это была поддельная бумага?

– Она была, возможно, не поддельная, но она, скорее всего, была сделана не просто так. Я все это исследовал, и примерно знаю, кто это сделал.

– Кто?

– Может, придет время, и я этими знаниями воспользуюсь. Российская власть к этому не имела отношения. Потом я занимался тем, что пытался из Италии уехать в Россию.

– Вас же достаточно быстро выпустили из-под ареста, оставив под домашним арестом.

– Да, но в Италии нет понятия «освобождения под залог». Одновременно со мной арестовали 70-летнего сына короля Италии по обвинению в сутенерстве и отмывании денег, его выпустили на несколько дней быстрее меня в виду большого уважения. Но в целом это рекордные сроки. Потом была муторная и длинная история, связанная с ожиданием того, когда судьи смогут собраться на заседание: у них у судей отпуск, как у балерин Большого театра, – по три месяца. Я просто ждал суда почти пять месяцев. Потом суд собрался, и меня отпустили на все четыре стороны.

– Удалось раскрыть историю с ртутью?

– Дело где-то в прокуратуре. Я придерживаюсь принципа, что если правоохранительным органам от нас что-то надо, они сами придут.

– Не мешает весь этот шлейф вести бизнес?

– Нет, кроме вас, меня за последние два года об этом только еще один раз спрашивали.

Елена Тофанюк
ТЕГИ:
Компании и организации: Арбат Капитал
Персоны: Голубович Алексей
Отрасли: Инвестиции