Это цитата сообщения Оригинальное сообщение

Ричард Вурмбрандт ХРИСТОС СПУСКАЕТСЯ С НАМИ В ТЮРЕМНЫЙ АД

Без предисловия Крахмальниковой, без указания переводчика и т.п., без первой главки ("За меня дали выкуп") переиздано в составе книги: "Антология выстаивания и преображения". Т. 7. М., 2002. Сост. А.Нежный. Примечания именно из из издания 2002 г. Воспроизведена обложка первого издания.

См. Румыния. Библиография.


Перевод Елена Потапова

Редактор Зоя Крахмальникова


Издано для отделения Интернациональной Христианской Ассоциации в Москве

ISBN 5-86500-005-7 Издательство «Чайка»
ЛЕГКОЕ БРЕМЯ КРЕСТА

Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко.

(Мф. 11, 30)

Это — не первая книга Рихарда Вурмбранда. Он написал несколько книг и под своим именем и под псевдонимом. Они были предназначены пленникам коммунистического ада, они свидетельствовали о Христе и духовной силе Христианства и переводились на языки тех народов, которые находились в плену у дьявола. Я прочла сразу после принятия мной Крещения, по-видимому, первую книгу пастора Рихарда. Она называлась "Мучения за Христа". Это было в 1971 году, книгу мне дали прочесть всего за два дня.

Никогда не забуду тот страх, который сопровождал мое путешествие с автором книги по тюремному аду. Бог послал эту книгу мне не случайно. Прошло десять лет, и я сама оказалась в тюрьме КГБ за проповедь Христианства. Видно, пастор Рихард готовил меня своей книгой к тем испытаниям и искушениям, с которыми мне пришлось встретиться в моих тюремных скитаниях.

И вот перед нами еще одна его книга. Та, которую вы, читатель, держите в руках. Сможете ли вы найти в себе мужество пройти со свидетелем Христовой веры, со свидетелем победы Христа над тьмой коммунистического мракобесия? Если сможете, значит вам дано будет узнать то, что дороже любого другого знания на свете. А именно, вы узнаете, что Христос победил мир, что с Ним можно победить страх и пройти через муки тюремного ада, что любовь к Нему есть глубочайшая радость, что Он отвечает на эту любовь таинственным и непостижимым образом, что Он милосерден, как ни один человек в мире, что Он — Творец Вселенной и что Его смерть на кресте ради нас с вами была не напрасной. Он одарил нас высшим даром — даром веры в Его воскресение и даром любви и надежды на вечную жизнь.

Сколь драгоценны эти дары в наш оледеневший век, в наше время беззаконий, измен и духовной пустоты!

Эта книга, уверена я, нужна сегодняшней России, погруженной в растерянность, переживающей разруху, нравственный хаос, утрату веры и надежды.

Она нужна как свидетельство о силе веры во Христа, вере, превозмогающей все тяготы, все непосильные для немощной человеческой природы испытания. Она нужна, как нужна надежда.

Лютеранский пастор Рихард Вурмбранд предлагает ответы на мучительные вопросы XX века, века, отмеченного невиданными преступлениями против человечества. Людоедская диктатура, поработившая Германию, СССР, страны Восточной Европы и готовая распространиться как раковая опухоль по всему миру, подвела человечество к пределу бытия: убийство стало бытом, коммунисты были намерены весь Божий мир превратить в концлагерь. Это называется "мировой революцией". В противостоянии человека и апокалиптического зверя особая роль была отведена Богом христианам.

Миллионы российских мучеников и исповедников Православной Церкви обагрили кровью землю России, превратив ее в погост. В России гибли не только свидетели Христовой веры православного исповедания, преследовались и католики и протестанты, каждый, кто верил в Иисуса Христа, становился врагом Системы. В книге "Христос спускается с нами в тюремный ад" дана панорама этой духовной борьбы, борьбы тьмы со светом, любви с ненавистью. Действие книги происходит в Румынии, но коммунистическая Румыния это некое зеркало "Страны Советов" — СССР, это часть Системы, стоящей на крови мучеников Христовых, Системы, культивирующей человеконенавистничество, насилие, тотальную ложь и рабство.

Бог посылает человечеству в XX веке, возможно, перед концом мира, труднейшие испытания, он призывает на подвиг верных Ему. Их единицы, это "малое стадо", но они должны победить Сатану для того, чтобы продолжилась жизнь мира. Таким подвижником веры, не согласившимся ни на какой компромисс с Сатаной, является пастор Вурмбранд.

В ответ на свою верность он получает от Христа драгоценные дары: мужество, терпение, смирение, милосердие, любовь к каждому страдальцу и, что самое ценное, Он получает в дар редчайшее сокровище: любовь к врагам, завещанную Христом своим ученикам. Эта добродетель свидетельствует о том, что человек, обретающий ее, живет в непосредственной близости со Христом.

Святой Максим Исповедник, почитаемый в Православной Церкви (VII век ), перенесший тяжелые муки и издевательства за верность Истине Христовой — ему отрезали язык, его били и мучили в тюрьмах, требуя отречения от своей веры, — сказал еще до своих мучений: "Блаженны одни те, которые действуют и страждут за Христа и о Христе". Здесь речь не идет о блаженстве, как о награде за подвиги. Блаженство — это состояние души, уязвленной любовью ко Христу. Такую любовь узнало сердце Рихарда Вурмбранда. Только тот, кто страдает за Христа, тот истинно любит Его и соединяется с Ним в страданиях за Него. Любовь же к Богу преображает человека, и в' борьбе с отцом лжи, дьяволом, которую в течение 14-ти лет вел пастор Рихард, он оказывается победителем. Его спасает вера и любовь.

А когда пастор Рихард завершает свой подвиг четырнадцатилетнего исповедничества в коммунистических тюрьмах, он получает от Господа дар духовного писателя для того, чтобы стать свидетелем Христа, поделившись с нами своей победой.

Христианство уже двадцать веков почитает своих мучеников и исповедников. Как видим, их число пополняется. Значит Богу угодно еще сохранить наш мир.

Зоя Крахмальникова
ЗА МЕНЯ ДАЛИ ВЫКУП

Я — лютеранский священник. Более 14 лет я провел в различных коммунистических тюрьмах. Но отнюдь не это обстоятельство побудило меня написать эту книгу. Уже с давних пор мысль о том, что человеку, несправедливо заключенному в тюрьму, следует рассказывать о своих страданиях, была мне несимпатична. Великий Кампанелла, автор "Государства Солнца", провел в тюрьме 27 лет. Однако о том, что его мучили, что он должен был лежать в течение 40 часов на доске со вбитыми в нее гвоздями, мы знаем не от него, а от его биографов.

Годы тюрьмы не показались мне слишком долгими. В своей одинокой камере я сделал открытие, что по ту сторону веры и любви существует еще радость о Господе, совершенно особенное глубокое ощущение счастья, не сравнимое ни с чем в этом мире. И когда я вышел и тюрьмы, я почувствовал себя человеком, который спускается с вершины горы и, по пути созерцая покой и красоту ландшафта, возвращается на равнину.

Прежде всего я намерен объяснить, почему у меня ушло более двух лет, прежде чем я добрался до Запада. В 1964 году я был выпущен из тюрьмы вместе с несколькими тысячами политических заключенных, осужденных за веру. Это было связано с тем, что у Румынской народной республики появился в ту пору новый более дружественный курс в отношениях с Западом. И мне был предоставлен для пасторского служения самый маленький округ в стране. Приход мой состоял из 35 человек. Мне дали понять, что у меня начнутся неприятности, если церковь станут посещать 36 человек. Я бы мог многое сказать приходящим ко мне, а в том округе было немало людей, которые хотели бы меня слушать. Я покинул это место, чтобы иметь возможность проповедовать в различных городах и деревнях, проповедовать тайно, оставляя эти места прежде, чем полиции становилось известно, что в ее округе находится посторонний. Но и это не могло долго продолжаться. Священники, помогавшие мне были уволены со своих мест государственной властью. Мое присутствие, пожалуй, могло стать поводом для новых арестов и признаний, полученных с помощью пыток и шантажа. Я стал бременем и источником опасности для людей, которым хотел служить.

Друзья постоянно просили меня изыскать возможность для того, чтобы покинуть страну. Я должен был стать голосом нашей подпольной Церкви. На Западе ничего не знали о преследовании христиан коммунистами. Это было ясно из высказываний руководящих деятелей западных стран. Но многие и не хотели этого знать.

Высокопоставленные лица из Европы и Америки наносили дружественные визиты нашим мучителям-, восседали за одним столом на банкетах с нашими преследователями. А когда мы спрашивали в последствии их: зачем они это делали, они отвечали: "Знаете ли, мы христиане и должны к каждому относиться приветливо, даже к коммунистам". Почему же они тогда не были столь же приветливы к тем, кто прошел путем страданий? Почему не поинтересовались священниками и пасторами, погибшими под пытками в тюрьмах? Почему не оказали помощь, не дали денег семьям погибших?

В 1965 году в Румынию приехал архиепископ Кентерберийский и совершил богослужение. Однако, доктор Рамсей не знал, что приход, к которому он обратился с проповедью, состоял из функционеров, агентов тайной полиции и их жен. Это была одна и та же аудитория, которая присутствовала на службах приезжающих в гости раввинов, муфтиев, епископов и баптистских проповедников. После возвращения этих господ в свою страну, они писали восторженные статьи о свободе верующих в Румынии. Один британский богослов даже написал книгу, в которой сообщил, что Христос был бы в восторге от коммунистического тюремного режима.

Между тем я лишился возможности проповедовать. Меня занесли в черный список и отныне я находился под постоянным наблюдением и преследованием. Несмотря на это, я все же иногда проповедовал в домах моих друзей, пренебрегавших опасностью. Поэтому-то я нисколько не удивился, когда один незнакомец попросил меня разыскать его после того, как состоялось несколько тайных переговоров о моем выезде. Он дал мне адрес, но не сообщил своей фамилии.

Когда я пришел к нему он был один.

"Я хотел бы оказать вам услугу, — заявил он. — Один мой друг сообщил мне, — продолжил он, — что для вас получена определенная сумма в долларах!".

Я догадался, что беседую с одним из агентов тайной полиции. "Может быть вы хотели бы сразу покинуть страну? Мой друг, разумеется позаботится о вас. Вы — человек, который говорит то, что думает, потому-то вас и выпустили из тюрьмы. Было решено подержать вас еще некоторое время здесь. Или кто-то из членов вашей семьи должен остаться здесь в качестве поручителя за ваше хорошее поведение. Само собой разумеется, что это безоговорочное освобождение".

Я не дал ему никаких гарантий. У них были доллары и этого было достаточно. Христианские организации на Западе заплатили за меня 40000 немецких марок в качестве выкупа. Продажа граждан обеспечила приток валюты в страну и поддерживала государственный Совет Народной республики. В одном румынском анекдоте говорится: "Мы охотно продали бы нашего премьер-министра, если бы только кто-нибудь захотел купить его". Еврейские семьи продавались в Израиль по цене 10000 немецких марок. Приблизительно за ту же цену отпускали немцев в Западную Германию и армян в Америку. Ученые, доктора и профессора стоили около 50000 немецких марок за человека.

Вскоре я был официально приглашен в Главное полицейское управление. Сотрудник управления объявил мне:

— Ваш паспорт готов. Вы можете уезжать, когда хотите и куда хотите. Проповедуйте столько, сколько хотите, но при этом не говорите ничего плохого о нас! Ограничтесь Евангелием! Иначе мы заставим Вас замолчать навсегда. Мы сможем нанять гангстера, который покончит с вами за 1000 долларов. Или вернем вас назад, как мы уже поступали с другими предателями. Мы можем подорвать ваш авторитет в западном мире, инсценируя скандал из-за денег или женщин, или распространить о вас всякие слухи.

Потом он сказал, что я могу идти. Итак, это было то, что они назвали моим "безоговорочным освобождением".

Я приехал на Запад. Врачи обследовали меня. Один из них полагал, что во мне должно было быть множество дыр, как в решете. И не мог поверить, что переломы моих костей и туберкулез были исцелены без врачебной помощи.

— Не просите меня о лечении, — сказал он, — попросите Того, Кто сохранил вам жизнь и в Кого я не верю.

Так начался новый этап в моем служении подпольной церкви. В Норвегии я нашел друзей скандинавской еврейской миссии. Когда я читал проповедь в одном приходе, одна женщина из первых рядов разрыдалась. Позднее она рассказала мне, что много лет тому назад прочитала о моем аресте. И с тех пор постбянно молилась за меня.

— Сегодня я пришла в церковь, не зная, кто будет проповедовать, когда я услышала и поняла, кто говорит, я заплакала.

Я узнал, что тысячи людей молились за меня, это были те, кто молился о заключенных в коммунистических лагерях. Дети, которых я не знал, писали мне: "Пожалуйста, приезжайте в наш город. Наши молитвы за вас услышаны".

Я проповедовал по всей Европе. В церквях и университетах. И всюду встречал людей, которых глубоко трогало то, о чем я говорил. Однако они не верили, что им грозит опасность.

— Коммунизм здесь выглядит иначе, — говорили они. — У нас здесь мало коммунистов, и они безобидны.

В те времена, когда партия еще была малочисленной, люди Румынии думали так же. Мир полон мелких коммунистических партий, которые ждут своего часа. Когда тигр еще молодой, можно спокойно играть с ним, но стоит ему подрасти, и он может разорвать на части.

Я встречал церковных деятелей, которые советовали мне только проповедовать Евангелие и оставить нападки на коммунизм. То же самое советовали мне сотрудники тайной полиции в Бухаресте. Но зло должно быть названо своим именем. Иисус назвал фарисеев ехиднами. И именно поэтому, а не из-за Нагорной проповеди можем ненавидеть грех, и в то же время мы признаны любить грешников. Христиане должны просветить души коммунистов. Если мы не сможем это совершить, то Запад будет порабощен, и коммунисты уничтожат христианство. Красные властолюбцы — несчастные и жалкие люди. Они могли бы быть спасены Божьим промыслом, который всегда совершается через человека, являющегося инструментом Бога. Через Моисея Господь вывел евреев из Египта. Нашей же задачей является обратить к Богу коммунистов, господствующих во всех сферах — в искусстве, науке и политике. И если это удастся — обратить ко Христу тех, кто формирует взгляды людей за железным занавесом, тогда могут быть спасены многие из тех людей, которые находятся под их влиянием. Светлана Сталина, единственная дочь величайшего убийцы христиан всех времен, была воспитана на строгих коммунистических принципах. Ее обращение тем не менее доказывает, что существует более действенное оружие против коммунизма. Это христианская любовь.


Бесследное исчезновение


Первый период моей жизни закончился 29 февраля 1948 года. В тот день я шел вдоль одной из бухарестских улиц, когда черный форд резко затормозил подле меня. Из него выскочили двое мужчин и, схватив меня за руки, бросили на заднее сидение. Третий, тот, что сидел рядом с шофером, направил на меня пистолет. Автомобиль бешено мчался, обгоняя редкие машины. Был субботний день. Мы свернули с улицы Калеа Рахова и въехали через стальные ворота во двор. Я слышал, как они закрылись за нами.

Мои похитители были сотрудниками коммунистической тайной полиции. Меня привезли в здание, где располагалось их главное управление. Отобрали документы, вещи, галстук, шнурки для ботинок и, наконец, мое имя.

- С этого момента, - сказал мне дежурный, - вас будут звать Василе Георгеску.

Это было довольно распространенное имя. Правительство явно не хотело, чтобы даже охрана знала, кого преследуют, на тот случай, если за границей, где мое имя было известно, возникнут вопросы. Я должен был просто бесследно исчезнуть, как многие другие. Тюрьма на улице Калеа Рахова была новой, и я был первым ее заключенным. Тюрьма не явилась для меня чем-то неожиданным. Я уже однажды пережил тюремное заключение в годы гитлеровской оккупации.

В камере, где я оказался, было двое деревянных нар. В углу стояло обычное ведро. Наверху в бетонной стене было маленькое окошко. Я сидел и ждал допроса. Я знал, какие мне зададут вопросы, и готов был на них отвечать. И хотя мне хорошо было известно, что такое страх, в тот момент я его не испытывал. Этот арест и все, что последовало за ним, было ответом на мою молитву. Я надеялся, что она придаст совершенно иной смысл моей жизни. Однако я еще не знал того, какие неожиданные и удивительные открытия мне предстояло сделать.


Я открываю жизнь


В доме моего отца была книга, в которой содержались советы молодым людям при выборе ими профессии адвоката, врача, армейского офицера и т.д. Однажды, когда мне было около пяти лет, отец достал эту книгу и спросил моих братьев, кем бы они хотели стать. После того, как они сделали свой выбор, он обратился ко мне, самому младшему из всех: "А кем бы ты хотел стать, Рихард?" Я посмотрел на книгу, название которой гласило: "Путеводитель по выбору профессий для всех". Я задумался на миг и ответил: "Я хотел бы стать путеводителем для всех".

С тех пор прошло пятьдесят лет, из них - четырнадцать тюремных. Говорят, уже в ранней молодости устанавливаются стрелки, по которым направится жизнь. Для моей теперешней работы я не знаю лучшего определения "Путеводитель для всех". Однако, в ту пору, когда возникло мое желание стать "путеводителем" мои еврейские родители были весьма далеки от мысли, что я могу стать евангелистским пастором. Мой отец умер, когда мне было девять лет. Наша семья всегда испытывала недостаток денег и довольно часто испытывала нужду в хлебе. Однажды один знакомый хотел подарить мне костюм, но когда мы пришли в магазин, и продавец вынес свои лучшие товары, он сказал: "Это слишком роскошно для такого мальчика". Я и по ныне помню его голос. Мое школьное образование было явно неудовлетворительным. Но дома у нас было много книг. И прежде, чем мне исполнилось десять лет, я уже все их прочел, став таким же скептиком как Вольтер, которого я в ту пору почитал.

Время от времени я интересовался религией, наблюдая за богослужебными обрядами в православной и римско-католической церкви. Однажды в синагоге я увидел, как один знакомый молился о своей больной дочери - она умерла на следующий день. Тогда я спросил раввина: "Какой Бог способен на то, чтобы отвергнуть молитву отчаяния?" У него не нашлось ответа. Я не мог верить всесильному Существу, которое позволяет такому множеству людей страдать и умирать от голода. Еще более невероятным мне казалось то, что это Существо могло послать на землю человека такой доброты и мудрости, как Иисус Христос.

Когда я стал взрослым, я занялся бизнесом в Бухаресте. Мои дела шли хорошо. Мне было без малого 25 лет, я уже мог распоряжаться большими денежными суммами. Я тратил их в роскошных барах, в кабаре и на девочек из Маленького Парижа, так тогда называлась столица Румынии. Меня не интересовали последствия, пока я утолял лишь свою жажду. Жизнь, которую я вел, была предметом зависти для многих. Мне же самому это ничего не давало кроме сердечных страданий. Я знал, что был лицемером, что сам неосторожно разрушал в себе то ценное, что могло и должно было принести пользу другим. Я был уверен, что Бога нет, но в глубине своего сердца я желал, чтобы Он был. И чтобы жизнь во Вселенной имела смысл.

Однажды я пошел в церковь. Вместе с другими людьми я стоял перед статуей Девы Марии. Все молились, и я пытался вторить им: "Богородице, Дево, радуйся, Благодатная Мария".Но я чувствовал себя совершенно опустошенным. Я говорил, обращаясь к скульптуре, изображающей Бога: "Это и в самом деле похоже на камень! Сколько людей взывает к Тебе, а Ты ничего им не дал!"

После моей свадьбы я все так же увивался за девушками. Я продолжал искать удовольствий, лгал, обманывал, был легкомысленным, причиняя боль людям. А поскольку мой организм был ослаблен лишениями, перенесенными в детстве, эта распутная жизнь привела к тому, что в двадцать лет я заболел туберкулезом.

В ту пору он был почти неизлечим, и наступило время, когда я всем своим видом напоминал человека, который находится на грани жизни и смерти. Я испугался.

Оказавшись в одном из санаториев, я впервые в моей жизни обрел покой. Лежа, я смотрел на кроны деревьев и размышлял о прошлом. Оно всплывало в моей памяти в виде сцен из ужасной пьесы. Моя мать оплакивала меня, плакала моя жена, плакали также многие обманутые мною невинные девушки. Я совращал, клеветал, насмехался и хвастался лишь ради того, чтобы произвести впечатление. И тогда из моих глаз потекли слезы.

В этом санатории я впервые в моей жизни молился молитвой атеиста. Я обращался к Богу с такими словами: "О Господи, Ты знаешь, что Тебя нет, но все же, если Ты есть, именно то, что я опровергаю, то это Твое дело - открывать мне. Это немое дело искать Тебя".

Я вспомнил, что читал однажды как Крупп, ставший миллионером с помощью производства смертоносного оружия, испытал страх перед смертью. В его присутствии никто не смел произнести слово "смерть". Он развелся со своей женой только потому, что она рассказала ему о смерти племянника. Он владел всем, но был несчастен. Он знал, что его благополучие не может длиться вечно. Однажды он должен будет все оставить, чтобы гнить в могиле.

Я читал Библию, испытывая к ней чисто литературный интерес. Однако мой разум никак не мог согласиться с тем местом в Евангелии, когда противники Христа бросали Ему вызов: "Если Ты Сын Бога, сойди с Креста". Вместо того, чтобы исполнить их требование и показать Свою власть, Он умер. Я снова и снова должен был думать о Нем. И говорил себе: "Если бы я мог однажды встретить Его и поговорить с Ним". Каждый день мои размышления кончались этими мыслями.

В санатории была одна пациентка. Она была слишком больна и не могла покидать свою комнату. Но, она каким-то образом прослышала обо мне и прислала мне книгу. В ней рассказывалось о братьях Ранисбонне, основавших орден для обращения евреев. Значит, где-то были люди, которые молились за меня, еврея, в то время, когда я сам расточал свою жизнь.

После нескольких месяцев, проведенных в лечебном заведении, мне стало лучше, и я переселился в горную деревню, чтобы продолжать отдых. Там я подружился с одним старым плотником, и он однажды подарил мне Библию. Позднее я понял, что это была необычная Библия. Он и его жена день за днем провели много часов, молясь над этой Библией обо мне.

Итак, я лежал на диване в том деревенском доме и читал эту книгу, главным образом, Новый Завет. В те дни мне казалось, что Христос действительно существует, так же, как женщина, приносившая мне еду. Однако, познание Христа только разумом, еще не спасает. Сатана тоже верит, но он не христианин. Я говорил Иисусу: "Никогда я не буду Твоим учеником. Я хочу денег, путешествий, удовольствий. Я достаточно страдал. Твой путь - это Крестный путь, и даже, если это путь Правды, я не пойду этим путем". Но Он отвечал мне, словно бы возражая, и Его ответ достигал моего сердца: "Иди Моим путем, не бойся Креста. Ты узнаешь, что это самая большая из всех радостей".

Я читал дальше. И опять мои глаза наполнялись слезами. Мне не оставалось ничего другого, как сравнить жизнь Христа с моей собственной жизнью. Его мысли были так чисты - мои же так испорчены, Его существо было таким самоотверженным, мое - алчным, Его сердце было полно любви - мое было озлоблено. И мои старые убеждения не могли устоять перед Его правдивостью и мудростью. Христос уже повел меня в глубину моего сердца, туда, куда разум не имел доступа. Теперь я сказал себе: "Если бы я думал так, как Он, я бы мог положиться на Его решения". Я словно был тем человеком из старой китайской повести, который в изнеможении от знойного солнца подошел к большому дубу, растянулся в его тени и сказал: "Какой счастливый случай, что я нашел тебя!" Но дуб ответил: "Это - не случай, я ждал тебя четыреста лет". Христос ждал меня в течение всей моей жизни, и, наконец, мы встретились.



Моя жена пробуждается


Через полгода после моей свадьбы эта же духовная перемена произошла с Сабиной, девушкой, никогда прежде не помышлявшей о духовной жизни. Случившееся со мной для нее оказалось страшным ударом. Она была молодой и красивой, позади было детство, в котором ей пришлось переживать тяжкую нужду. Она надеялась, что для нее начнется более счастливая жизнь, но человек, которого она любила, ее партнер по развлечениям, превратился в верующего человека и говорил о том, что хочет стать пастором.

Когда однажды в воскресенье я предложил ей пойти со мной на вечернюю службу, она расплакалась. Она сказала, что охотнее пошла бы в кино. "Хорошо, - сказал я - мы пойдем в кино, потому что я люблю тебя". Мы ходили от кинотеатра к кинотеатру, и я выбирал фильм, который, как мне казалось, больше всего мог помочь мне. Когда фильм кончился, я пригласил жену в кафе, и она съела там пирожное со сливками. Тогда я сказал ей: "Хорошо, теперь ты пойдешь домой и ляжешьспать, а я поищу девочку и пойду с ней в отель".

"Что ты говоришь?"

"По-моему, вполне ясно. Ты идешь домой, а я хотел бы найти девочку и пойти с ней в отель".

"Как ты можешь говорить такое?"

"Но ведь ты настояла, чтобы я пошел с тобой в кино? Ты видела, как вел себя герой. Почему же я должен поступать иначе? Если завтра или один раз в несколько дней мы будем ходить на подобные фильмы, каждый из нас станет похожим на того, кого он видит в кино. Если же ты все-таки хочешь, чтобы я был тебе хорошим мужем, ходи иногда со мной в церковь".

Она задумалась. А затем постепенно, мало-помалу начала посещать со мной церковь. Она все еще тосковала по развлечениям, и когда хотела сходить куда-нибудь, я шел с ней вместе.

Однажды мы пошли на вечеринку. Воздух был полон сигаретного дыма, пьяные пары танцевали и открыто ласкали друг друга. Неожиданно все это вызвало отвращение у моей жены, иона сказала: "Сейчас же уходим отсюда". "Почему мы должны уходить? - спросил я. - Ведь мы только сюда пришли?" Мы оставались там до полуночи. Она снова захотела домой, и я снова отказал ей. То же самое произошло в час ночи, а затем - в два. И только тогда, когда я увидел, что ее действительно тошнит от всего этого, я согласился уйти.

Мы вышли на свежий воздух. Сабина сказала: "Рихард! Я немедленно иду домой к пастору и крещусь у него. Это будет ванной после всей грязи". Я засмеялся и сказал: "Ты так долго ждала, что теперь можешь подождать до утра. Дай поспать бедному пастору".


Охранник отправляет ксиву [1]


Через окно тюремной камеры в Калеа Рахова я мог видеть только часть двора. Однажды я выглянул в окно и увидел, как через ворота пропускали священника. Он быстро пересек покрытый асфальтом двор и скрылся за дверью. Это был доносчик, который пришел для того, чтобы дать сведения о своих прихожанах.

Я знал, что мне предстояли допросы, что меня ждет жестокость тюремщиков, возможно, долгие годы заключения и смерть. Была ли моя вера достаточно крепкой? Я вспомнил, что в Библии 366 раз, один раз на каждый день года, было написано: "Не бойся!" 366 раз, а не 365 - в расчете на високосный год. В тот день было 29 февраля. Високосный год. Совпадение? Это число напомнило мне, что я не должен бояться.

Казалось, они не спешили с моим допросом. Коммунистические тюрьмы похожи на архивы, в любое время они готовы дать нужную информацию. В течение четырнадцати с половиной лет, проведенных в тюрьме, меня вновь и вновь допрашивали. Я знал, что мои связи с миссионерскими обществами на Западе и со Всемирным советом церквей в глазах партии были изменой. Но были еще и другие, более важные вещи, о которых они не знали и не должны были узнать от меня.

Я готовился к тюрьме и пыткам так, как готовится в мирное время солдат к жестокостям войны. Я внимательно прочитал жизнеописание многих верующих, которые оказались перед лицом подобных опасностей и испытывали искушение сдаться. Я думал о том, смогу ли я применить их опыт к себе. Те, кто не был подготовлен подобным образом, морально ломались или делали ошибки, говоря вещи, которые они не смели говорить. Священникам постоянно твердили на допросах: "Вы христиане и обязаны говорить нам всю правду". Я понимал, что все равно буду осужден независимо от того, какие я дам показания. И я принял решение - лучше страдать под пытками, чем выдать друзей, помогавших мне в распространении Евангелия. Я твердо решил постоянно вводить в заблуждение всех, кто меня будет допрашивать.

Самой важной задачей для меня было известить как-нибудь моих собратьев о моем аресте. Во всяком случае, моя жена должна была узнать, где я. Мне удалось подкупить охранника. Он взял на себя роль посредника, поскольку у моей семьи тогда еще были деньги. В течение следующей недели он передал мои сведения и получил за это 5.000 немецких марок. Таким образом было потрачено все, чем мы владели.

Этот охранник сообщил мне, что шведский посол в Румынии выразил протест в связи с моим исчезновением. По его словам, многие люди в Скандинавии и Англии сочувствуют мне. Министр иностранных дел Анна Паукер ответила, что место моего пребывания совершенно неизвестно с тех пор, как я недавно тайно покинул страну.


Миссия русских солдат начинается


В день моего обращения, я молился: "О Господи! Я был атеистом. Позволь мне поехать в Россию и быть миссионером среди атеистов. Я не буду сетовать, если остаток моей жизни мне придется провести в тюрьме". Но Господь не направил меня в далекое путешествие в Россию. Вместо этого русские сами пришли ко мне.

Несмотря на преследования, наша миссия приобрела во время войны многих сторонников. Те, кто преследовал раньше евреев и протестантов, теперь сидели в церкви вместе со своими прежними жертвами.

После войны я продолжал свою работу для западной церковной миссии. У меня было бюро, оборудованное всем необходимым, и секретарши. Но это была лишь "вывеска", за которой скрывалась моя подлинная деятельность.

Я хорошо говорил по-русски. И для меня не составляло труда легко вступать в разговор с русскими солдатами на улицах, в магазинах, поездах. Я не носил церковного облачения, и они принимали меня за обычного гражданина. Среди них встречались молодые мужчины. Они были растеряны и тосковали по дому. И радовались, если кто-то показывал им достопримечательности Бухареста, приглашал в гости. Мне помогали многие молодые христиане, говорившие по-русски. Девушкам я говорил, что они могли бы использовать красоту, чтобы привести мужчин ко Христу. Одна из девушек увидела солдата, сидящего в одиночестве в трактире. Она подсела к нему. Когда он предложил ей стакан вина, она согласилась, затем предложила пойти куда-нибудь вдвоем в другое место, чтобы спокойно поговорить. "С вами я пойду хоть на край света", - сказал русский. В ответна это, она привела его ко мне. Солдат пришел к вере, потом привел к нам других.

Мы тайно издавали Евангелие на русском языке. Более100.000 книг были распространены в течение трех лет в кафе, барах, на вокзалах - везде, где можно было найти русских. Книги так часто передавались из рук в руки, что порой они рассыпались на части. Многие из наших помощников были арестованы, но никто из них не предал меня.

Количество обращенных было поистине удивительным. А их естественность приводила нас в изумление. Будучи совершенно невежественными в религии, те русские, с которыми мы встречались, словно бы уже давно в глубине своего сердца искали правды. И теперь с восхищением внимали ей. В большинстве своем это молодые крестьяне, которые сеяли, жали, работали на земле. Знание о том, что Кто-то управляет жизнью природы было заложено в их крови. Но они были воспитаны в атеизме и глубоко верили в то, что являются атеистами, точно так же, как многие люди думают, что они - христиане, не являясь таковыми на самом деле.

Однажды в поезде я познакомился с молодым художником из Восточной Сибири. Пока мы вместе ехали, я рассказывал ему о Христе. "Теперь я понимаю, - сказал он. - Я знал только то, чему нас учили в школе, что религия - это оружие империализма и тому подобное. Недалеко от нашего дома находилось старое кладбище. Часто я гулял там, чтобы побыть одному. Я заходил в небольшой покинутый домик, стоявший посреди могил (я предполагаю, что это была старая православная кладбищенская часовня). На стене был изображен мужчина, распятый на кресте. Я предполагал, что он должен был быть крупным преступником, зачем его изображение висело на почетном месте, будто это был Маркс или Ленин? Так мало-помалу я пришел к убеждению, что Его вначале приняли за преступника, а потом выяснилось, что Он невиновен, и, раскаявшись, повесили Его

образ". Я сказал художнику: "Вы уже на полпути к истине!" Когда через несколько часов мы приблизились к цели нашего путешествия, он уже знал все, что я мог рассказать ему об Иисусе.

Когда мы расстались, он сказал мне: "Сегодня вечером я хотел кое-что украсть, ведь все так поступают. Но разве я смогу это сделать теперь? Я верю в Христа".


Фронты упорствуют


Поскольку партийный билет мог означать разницу между сытым существованием и голодом, то число румынских коммунистов стремительно росло. Вскоре партия, еще недавно вмещающая несколько тысяч, возросла до нескольких миллионов. Партийный билет избавил от голода и обеспечивал сытое существование. Сталин ввел правительство Единого фронта. Гроца, прежде возглавлявший крестьянский фронт, был назначен в руководители самим Сталиным. Пренебрегая Анной Паукер, которая, как утверждали "выдумала" Гроцу, русские осуществляли свою власть с помощью трех ветеранов партии: Лукретий Патраскану был назначен министром юстиции, Теохари Георгеску, будучи министром внутренних дел подчинил себе полицию и органы безопасности, а Георгий Георгиу-Деж, железнодорожный рабочий, стал первым секретарем партии.

В неофициальных выступлениях Георгиу-Деж совершенно откровенно говорил о своем атеистическом мировоззрении и о своей уверенности, что коммунизм распространится по всему миру. Одновременно он мог со снисходительностью отзываться о своей старой матери, наполнившей его дом иконами и воспитавшей своих дочерей в православной вере. В течение одиннадцати лет, проведенных Дежем в тюрьме при старом режиме, он не нашел времени для изучения Библии. Среди заключенных, с которыми его свела тюрьма, были верующие, принадлежащие к разным конфессиям. С ними у Дежа были хорошие отношения. Он спорил с ними по вопросам веры. Но задолго до того, как в Румынию пришли русские, ему удалось совершить побег из тюрьмы. Антонеску непременно дал бы санкцию на его арест и убийство, если бы Дежа не спрятал один благосклонно настроенный к нему священник. Когда Георгиу-Деж находился в центре борьбы, религия имела какое-то влияние на него. Но с тех пор как он стал занимать высокую должность, в его жизни уже не нашлось места для подобных вещей. Он расстался со своей женой, которая все эти годы ждала его. Ее место заняла киноактриса. Дом его был полон прислуги и просителей. Деж стал богатым, знаменитым и никому уже не позволял давать ему советы.

Когда на одной конференции, где присутствовали священники, кто-то начал разговор о религии, то Георгиу-Деж отвечал теми формулировками, которые были предписаны партией. Он обещал нам, что в Новой Румынии мы будем иметь полную свободу совести. В ответ на это мои коллеги пообещали ему не создавать трудностей для нового правительства. Я слушал их, но предпочел свои мысли по этому поводу оставить при себе. На конференции многие священники добровольно заявили о своей готовности к сотрудничеству с коммунистическим движением. Но впоследствии, рано или поздно приходилось вступать в конфликт с какой-либо партийной доктриной и отправляться в тюрьму.

Вскоре борьба против религии приняла серьезные формы. Все церковное имущество и земельная собственность были национализированы. Коммунистическое министерство по делам религии контролировало все духовенство, платило жалование и руководило назначениями. Дряхлый патриарх Никодим, по сути дела находившийся под стражей, мог только представительствовать. Чтобы управлять церковью, партии нужен был более податливый человек, чем Никодим, и Деж уже знал, кто подойдет для этой должности: священник, прятавший его около года, когда Дежа разыскивали фашисты. Так отец Юстиниан Марина, неизвестный преподаватель семинарии из Рымникул-Вилча,стал епископом, и вскоре четырнадцать миллионов членов православной церкви в Румынии узнали, что он станет их патриархом.

Следующей задачей было поссорить римских и греческих католиков, которых насчитывалось около 2,5 миллионов. Греческие католики, называемые униатами, признавали папу, хотя сохранили свой восточный обряд (в том числе, право священника вступать в брак). Теперь они были насильно соединены с послушной правительству православной церковью. Многие священники и все епископы, противившиеся этому принудительному браку, были арестованы, приходы их разогнаны, а имущество - конфисковано. Римским католикам было приказано отделиться от Ватикана. Они отказывались и должны были дорого заплатить за свое сопротивление. Тюрьмы были заполнены священниками, а среди населения распространялись мерзкие истории о их поведении. Лишь конфессии, под сенью которых находилось небольшое количество прихожан, подчинились правительству, ожидая своей участи.


Один против всех


Им пришлось ждать недолго, в 1945 году в здании румынского парламента был созван "религиозный конгресс". В нем принимали участие четыре тысячи представителей духовного сословия. Епископы, священники, пасторы, раввины и муфтии аплодировали, когда стало известно, что тов. Сталин (портрет которого висел на стене) будет почетным председателем конгресса. При этом они сочли за лучшее не думать о том факте, что этот человек одновременно возглавлял в качестве президента Всемирный союз атеистического движения. Патриарх Никодим дрожащей рукой благословил собрание. Премьер-министр Гроца произнес вступительную речь. Он сказал, что отец его был священником. Многократные обещания поддержки, данные премьер-министром, были повторены другими высокими персонами, выступавшими вслед за ним. Они были встречены аплодисментами благодарных участников конгресса.

Один из православных епископов ответил, что представители многих политических течений смогут найти себе место в его церкви. Политические движения, которые он приглашал, были отмечены разными цветами: зеленым, голубым и трехцветным, он не исключал возможности, что к ним присоединится и красный цвет. Руководители приходов - реформаторы, лютеране, верховный раввин - поднимались на трибуну один за другим для того, чтобы говорить. Все они выражали свое согласие работать вместе с коммунистами. Моя жена, сидевшая рядом со мной, не могла дальше этого выдержать. Она сказала: "Иди, и смой позор с лица Христа".

"Если я это сделаю, ты потеряешь своего мужа", - возразил я.

"Мне не нужен трус. Иди и сделай это", - сказала Сабина. Я попросил слова. Меня с радостью пригласили на трибуну. Организаторы заранее радовались тому, что на следующий день опубликуют приветственную речь пастора Вурмбрандта, сотрудника Шведской церковной миссии и члена Всемирного совета церквей.

Я начал с того, что вкратце высказал свое отношение к коммунизму. Я сказал, что наш долг, как священников, прославлять Бога и Христа, а не мифы о преходящем земном рае. Наше дело защищать Его вечное Царство Любви от насилия этого ничтожного мира. Пока я говорил, священники, слушавшие в течение нескольких часов льстивую ложь о партии, казалось, просыпались ото сна. Кто-то начал аплодировать, напряжение охватило весь зал, и вдруг волнами прокатились аплодисменты. Делегаты встали и начали кричать на меня. Министр по делам религии, православный священник по имени Бурдучеа, прежде бывший фашистом, объявил с кафедры, что мое право говорить кончилось. Я ответил, что это право дал мне Господь и продолжал. Вскоре после этого отключили микрофон, но зал находился в таком возбуждении, что никто уже ничего не мог услышать.


Революция пожирает своих детей


Массовые аресты шли полным ходом, и мой арест можно было считать ответом на мою молитву. Однако я никак не мог ожидать, что первым моим соседом по камере будет товарищ Патраскану собственной персоной.

Через несколько дней после моего ареста, дверь камеры отворилась, чтобы впустить министра юстиции. Моей первой мыслью было: он пришел, чтобы лично допросить меня. Почему такая честь? Но за ним закрылась дверь, и, к моему удивлению, я заметил, что воротник его был расстегнут и на нем не было галстука. Я продолжал его рассматривать и заметил, что на его ботинках начищенных до блеска, нет никаких шнурков! Итак, в моей камере оказался человек, который помог коммунистам прийти к власти в нашей стране.

Его нервы искали себе отдушину в длинных речах о зле, которое таится в церкви. Плохие времена пап Борджия, испанская инквизиция, жестокость крестных походов рассматривались им словно бы под лупой.

"Однако, эти грехи и ошибки церкви дают нам больше оснований восхищаться ею", - считал я.

"Почему вы так думаете?" - спросил недоуменно Патраскану. Я ответил: "Больница может быть наполнена зловонием от гноя и крови, но самое прекрасное в ней то, что больные принимаются туда со своими ранами, вызывающими тошноту, и отвратительными заболеваниями. Церковь - это лечебница Христа. Миллионы пациентов с любовью лечатся там. Церковь принимает грешников. К сожалению, они грешат также и потом, и за их грехи ответственность возлагается на церковь. С другой стороны, церковь представляется мне матерью, которая заботится о своих детях даже тогда, когда они совершают преступления. Интриги и предрассудки служителей церкви - это карикатура на то, что действительно исходит от Бога, а именно: от Библии, ее учения, божественных служб и Божией милости. Море ежегодно поглощает тысячи человеческих жизней, однако никто не оспаривает его красоту".

Патраскану засмеялся: "Я бы мог точно также утверждать о коммунизме. Его представители несовершенны, среди них есть негодяи, но это не означает, что наши идеи дурны".

"Судите все же по плодам, как советовал Христос, - сказал я. - И хотя история церкви запятнана многими печальными событиями, но она все же одаривает людей любовью и заботой. Она воспитала большое число святых, и самый святой из всех, Христос, является ее Главой. А как выглядят ваши идолы? Такие мужчины, как Маркс, которого его биограф Рязанов - директор московского института марксизма - описывает как пьяницу? Или Ленин, жена которого сообщает, что он был ветреным игроком, и сочинения которого насквозь пропитаны ядом. "По плодам их узнаете их". Коммунизм унес жизнь миллионов невинных жертв и вверг в руины целые страны. Он отравил воздух ложью и страхом. А где положительная сторона коммунизма?"

Патраскану защищал логику своих партийных принципов.

"Принципы как таковые ничего не значат, - сказал я. - Можно без разговоров, прикрываясь благозвучным лозунгом, совершать гнусные преступления. Гитлер говорил о "борьбе за жизненное пространство" и уничтожал целые народы. Сталин говорил: "Мы должны лелеять людей как цветы", - и убил свою и вашу жену".

Я указал на один слабый пункт в его аргументации: "Однако вы, кажется, еще не все постигли, господин Патраскану. Вы использовали людей и потом уничтожили их. Точно также ваши товарищи используют вас, а потом прикончат. Не закрываете ли вы глаза, чтобы не видеть этой пагубной логики ленинского учения?"

Патраскану ответил на сей раз с нескрываемой горечью:"Когда Дантона [2] вели на гильотину, он видел, как Робеспьер[3] смотрел на него с балкона, и воскликнул: "Ты последуешь за мной!" И я обещаю вам сегодня, что за мной последуют все: Анна Паукер, Георгеску и Лука также".

Так оно и случилось в течение следующих трех лет.


Первый допрос


В тот вечер мы не говорили больше друг с другом. Однако, в 10часов вечера, после того, как мы уже легли спать, нашу дверь открыли и выкрикнули мое новое имя. Трое мужчин стояли в проходе. Один из них, имя которого, как я узнал позднее, было Аппель, сказал, что я должен одеться. Я оделся. Патраскану шепнул мне, чтобы я также надел пальто, оно смягчает удары. На меня надели непроницаемые очки, чтобы я не мог видеть, куда меня ведут. Меня провели по коридору в какое-то помещение и посадили на стул. А потом сняли очки.

Я сидел перед столом. Яркий свет был наставлен мне в глаза. Вначале я видел лишь темную фигуру напротив себя. Но когда я привык к слепящему свету, я узнал человека по имени Мораветц, политического офицера высокого роста из гражданской службы, у которого раньше были неприятности в связи с тем, что он поставлял коммунистам тайные сведения. В качестве вознаграждения он получил лишь должность чиновника по допросам.

"Ага, - сказал он. - Василий Георгеску! На столе вы найдете бумагу и ручку. Садитесь и напишите все о своей жизни и деятельности".

Я спросил, что его особенно интересует. Мораветц саркастически поднял брови: "Как священник вы слышали много исповедей. Мы привели вас сюда, чтобы вы исповедались нам". В общих чертах я описал свою жизнь до момента обращения. Я предполагал, что мой отчет может попасть в руки партийных лидеров и возможно подействует на них. Я подробно описал, как у меня, бывшего атеиста, открылись глаза на истину. Я писал час или более того, пока Мораветц не забрал у меня лист и не сказал: "На сегодняшний день достаточно". Меня отвели обратно в камеру, Патраскану уже спал.

Снова прошло несколько дней, меня никто не беспокоил. Коммунисты меняли привычные полицейские методы, базирующиеся на убеждении, что шок после ареста должен заставить заключенного говорить. Они считали, что вначале важно "помариновать". Допрашивающий никогда не говорит то, что хочет. Он приближается к своей жертве исключительно для того, чтобы наводящими вопросами внушить страх и чувство вины. Пока человек ломает себе голову над причиной своего ареста, при помощи разных трюков создается напряжение: судебный процесс постоянно откладывается, прокручивается магнитофонная запись стреляющей роты, он слышит крики других заключенных. Постепенно рассудок теряется. Один неправильный шаг следует за другим, пока, наконец, изнеможение не заставляет его признать какую-то вину. Тогда допрашивающий становится вдруг сочувствующим. Он подает надежду и обещает, что конец страданиям наступит тогда, когда заключенный признает, что заслужил наказание, и все откровенно расскажет. Итак, через несколько дней, Аппель появился снова.

На этот раз он провел меня в комнату подвала, находившуюся в нескольких шагах от камеры. Он подал мне стул, предложил сливочную конфетку из своего портфеля, а сам сел на диван. Один из его коллег делал записи. Жуя, Аппель пункт за пунктом изучал мой отчет. "Мышление человека определяется его классом", - считал он. Так как я не происходил из пролетариев, то должен был иметь только реакционные взгляды. Я был убежден, что Аппель ни в коем случае не был пролетарием и указал ему на то, что никто из крупных идеологов партии не был рабочим: Маркс был сыном адвоката, отец Энгельса был фабрикантом, а Ленин происходил из дворянской среды.

"Не только взгляды человека позволяют определить его классовую принадлежность", - продолжал я.

"Какие отношения у вас были с господином Теодореску?" -прервал меня Аппель.

"Теодореску? - повторил я. - Это очень распространенная фамилия. Какого Теодореску Вы имеете в виду?"

Но Аппель не ответил мне. Вместо этого он перешел к дискуссии о Библии, и, особенно, о пророке Исайи относительно прихода Мессии. Время от времени он неожиданно называл мне имена людей, которые помогали мне распространять Евангелие среди советских солдат, и тех, кто на общественных началах работал во Всемирном совете церквей. Эти выстрелы мне казались случайными. Аппель был всегда вежливым и никогда не настаивал. Казалось, что он больше интересуется моей реакцией на неожиданные вопросы, чем моими ответами. Через час меня доставили назад в мою камеру.

Что все это могло означать?

Однако, это была всего лишь начальная стадия долгого процесса. Заключенных было куда больше, чем обученных инквизиторов. Их было немного. Тем не менее, каждый день новые сотрудники обучались советским методам. По крайней мере, у меня было время подготовиться к тому что должно было наступить. Я очень обрадовался, когда парикмахер во время моего бритья шепнул мне, что с Сабиной все в порядке. Она продолжала наше дело. Я почувствовал такое облегчение, которое трудно передать словами. До этого я был уверен, что моя жена тоже арестована, а Михай, мой мальчик, обречен на голод или в лучшем случае предоставлен на милость соседей. Теперь я мог рассказывать о своей духовной жизни столько, сколько того пожелали бы допрашивающие. Ни о чем другом я говорить был не намерен. Одно лишь высказывание о друге, побывавшем однажды на Западе, могло привести к аресту семьи этого человека, а его самого подвергнуть жестокому притеснению.

Допросы продолжались. Месяц за месяцем. Заключенный должен был полностью убедиться в своей вине, прежде чем удастся привить ему коммунистические идеалы. Это удавалось только тогда, когда он изнемогал от мысли, что партия полностью и навсегда получила над ним власть, и он был готов осветить каждую подробность своей прошлой жизни. В Румынии говорят, что жизнь состоит из четырех "авто": "автокритика" (самокритика), в которой надо постоянно упражняться в конторе или на фабрике; "автомобиль", который доставит в тайную полицию; "автобиография", которую надо написать, а потом в конце - "аутопсия" (вскрытие трупа).


--------------------------------


[1] - Ксива (жарг.) - нелегально переданное письмо заключенным и от заключенных

[2] - Дантон Жорж Жак (1759-94) - деятель Великой Французской революции. Осужден Революционным трибуналом и казнён.

[3] - Робеспьер Максимильен (1758-94) - деятель Великой французской революции. Казнён.



Самоубийство?


Я знал, что мне предстояли пытки, и решил лучше покончить с собой, чем выдать других. У меня не было никаких угрызений совести, для верующего смерть означает: идти ко Христу. Я смогу все объяснить Ему, и Он, конечно, все поймет. Святая Урсула предпочла самоубийство потери девственности, когда варвары ворвались в ее монастырь. За это она и была причислена к святым. Итак, моим высочайшим долгом было уберечь друзей, а не спасать свою жизнь.

Проблема заключалась в том, чтобы найти средства для самоубийства прежде, чем мучители догадаются о моих намерениях. Стража регулярно обыскивала заключенных и их камеры, выискивая предметы, которыми бы они могли лишить себя жизни: осколки стекла, веревки, лезвия бритвы. Однажды во время утреннего визита я сказал тюремному врачу, что не могу вспомнить подробностей, необходимых при допросе, так как неделями не сплю. Он прописал мне снотворное: одну таблетку на ночь. Охранник каждый раз смотрел мне в рот, чтобы убедиться, что я проглотил ее, но я клал таблетку под язык, а потом, когда он уходил, вынимал. Куда же я мог спрятать свое сокровище? Только не на себе. Со мной в любую минуту могло что-либо случиться. Мой тюфяк тоже был для этого неподходящим местом. Каждый день его надо было вытряхивать, а потом сворачивать. Была еще подстилка, на которой спал Патраскану. Я подпорол шов, и каждый день прятал туда в солому по таблетке.

В конце месяца у меня уже было тридцать таблеток. Они утешали меня, когда я испытывал страх, что могу сломаться под пытками. Черная меланхолия овладевала мной при этих мыслях. Стояло лето, извне проникали хорошо знакомые мне звуки. Пела девушка, скрипел трамвай, сворачивая за угол, матери звали своих сыновей: "Сильви, Эмиль, Матей!" В воздухе парили летящие с деревьев семена и тихо падали на цементный пол моей камеры. Я спросил Господа: "Что Ты делаешь? Почему я должен покончить с жизнью, которую посвятил служению Тебе?" Однажды вечером через узкое окно я увидел, как на темном небе появилась первая звезда. Когда я увидел ее, мне пришла мысль, что Господь посылает мне теперь этот луч света, начавшего свое путешествие миллионы лет тому назад. Оно могло показаться бессмысленным. Но вот сегодня свет этой звезды упал на оконную решетку моей камеры, чтобы утешить меня.

На следующее утро явился охранник. Не говоря ни слова, он схватил соломенный тюфяк вместе с запасом моих таблеток и понес его куда-то другому заключенному. Вначале я был подавлен, потом рассмеялся и почувствовал себя куда увереннее, чем раньше. Раз уж Господь не захотел моего самоубийства, значит Он даст мне силы перенести предстоящие мне страдания.


На манеже


Тайная полиция, до сих пор с терпением ожидавшая моего поражения, дала о себе знать в ближайшие же дни. Для нее настало время добиваться ощутимых результатов. Великому инквизитору полковнику Дулгеру всегда удавалось при помощи силы добиваться этих результатов. Вытянув перед собой ухоженные руки, он сидел за своим столом. "Вы играли с нами", - сказал он угрожающе тихим голосом.

До войны Дулгеру работал в советском посольстве. Он был интернирован нацистами и в ту пору подружился с Георгиу-Дежем и другими коммунистами, попавшими в плен. Они уже тогда приметили качества его натуры - интеллигентность, соединенную с жестокостью. И вот теперь он был призван решать вопросы жизни и смерти.

Не помедлив ни минуты, Дулгеру начал допрашивать меня. Он хотел все знать об одном человеке из Красной Армии, который доставлял контрабандой Библии в Россию. До сих пор можно было предположить, что полиции ничего неизвестно о моей работе среди русских. Арестованный солдат, хотя и не выдал меня, но стало известно, что мы встречались. Теперь я должен был более чем когда-либо прежде взвешивать каждое слово. Я действительно крестил этого человека в Бухаресте, и он стал нашим сотрудником.

Вопросы Дулгеру были настойчивыми. Он думал, что обнаружил нечто важное. В следующие недели постоянная смена его методов довели меня до полного изнеможения. Кровати были удалены из моей камеры. Я мог спать в течение ночи в общей сложности лишь около часа, скорчившись на стуле. Два раза в минуту щелкало смотровое отверстие в двери, и появлялся глаз охранника. Если я дремал, то он входил и ногой снова будил меня. Наконец я потерял всякое ощущение времени. Однажды я проснулся и увидел, что дверь была притворена. В коридоре звучала нежная музыка - или это мне почудилось? Но вот я услышал всхлипывание женщины. Потом она начала кричать - это была моя жена!

"Нет, нет, пожалуйста, не бейте больше, я не могу это выдержать". Я слышал, как плеть била по телу. Крики становились все громче и достигли высшей точки. Каждый мускул моего тела вздрагивал от ужаса. Постепенно стоны становились тише. Теперь это был чужой голос. Он смолк, и снова наступила тишина. Все еще лишенный чувств, я дрожал и обливался потом. Позднее я узнал, что это была магнитофонная лента. Но каждый заключенный, слышавший ее, думал, что жертвой была его жена или возлюбленная.

Дулгеру был образованное чудовище, создавшее себя по образу советского дипломата, с которыми он поддерживал отношения. "Я неохотно допускаю пытки", - говорил он мне. Поскольку в тюрьме ему было все подвластно, то он не придавал особого значения письменным показаниям и свидетелям. Часто он приходил ко мне в камеру ночью, совсем один, чтобы продолжить допрос. Решающий допрос длился в течение многих часов. Он спрашивал меня о моих связях с англиканской миссией и том, что я там делал. Он становился все беспощаднее.

"Знаете ли вы, - сказал он ехидно, - что уже сегодня ночью я могу отдать приказ казнить вас как контрреволюционера?"

"Господин полковник, - сказал я, - вам сейчас представился случай провести эксперимент. Вы сказали, что можете позволить застрелить меня. Я знаю, что это правда. Положите свою руку на мое сердце. Если оно начнет биться учащенно, то это будет означать, что я боюсь. Тогда нет ни Бога, ни вечной жизни. Если же оно будет биться спокойно, то это означает: я пойду к Единому, которого люблю. Тогда ваше сознание изменится, и вы признаете, что есть и Бог и вечная жизнь".

Дулгеру ударил меня по лицу, но тут же пожалел о том, что не смог сдержаться. "Вы - дурак, Георгеску, - сказал он. -Разве вы не замечаете, что всецело зависите от моей милости. Ваш Спаситель, или как вы его там называете, никогда не откроет ворота тюрьмы, и вы никогда не увидите Вестминстерское аббатство".

Я сказал: "Его зовут Иисус Христос, если Он захочет, Он сможет освободить меня, и я увижу Вестминстерское аббатство".

Дулгеру тупо уставился на меня. Он с трудом переводил дыхание. Потом закричал: "Значит так! Утром вы познакомитесь с товарищем Бринцару".

Майор Бринцару, правая рука Дулгеру, осуществлял контроль за помещением, в котором хранились дубины, резиновые дубинки и плетки. У него были волосатые руки как у гориллы. Другие чиновники, проводящие допросы, пользовались его именем для угроз. Современный русский поэт Вознесенский пишет: "В эти дни невыразимого страдания действительно можно назвать счастливым того, у кого нет сердца". В этом отношении Бринцару был счастливым человеком. Он продемонстрировал мне свой ассортимент оружия. "Есть ли у вас особые желания? - спросил он. - Мы здесь довольно демократичны". Потом он показал свой любимый инструмент - длинную черную резиновую дубинку: "Взгляните на марку фирмы". Там стояло:"Сделано в США".

"Мы бьем плетью, - сказал Бринцару, обнажая между тем свои желтые зубы, - ваши же американские друзья поставляют нам для этого свои инструменты". Он отправил меня в камеру, чтобы я мог все обдумать.

Охранник рассказал мне, что до войны Бринцару работал шофером у одного из правящих политиков. С ним обращались там как с членом семьи. Приход к власти коммунистов способствовал неожиданному взлету Бринцару в тайной полиции. И вот однажды к нему на допрос привели молодого заключенного. Это был сын того самого политика, у которого работал ранее Бринцару. Арестованный пытался организовать патриотическое подпольное движение. "Я тебя так часто держал на коленях, когда ты был еще ребенком", - сказал Бринцару. Потом он пытал юношу и застрелил его собственными руками.

Как ни странно, но обещанных ударов не последовало. Вовремя одного из своих ежевечерних контрольных обходов, Бринцару поднял крышку дверного "глазка" и наблюдал за мной некоторое время.

- А! Георгеску, все еще здесь? А что делает Иисус сегодня вечером?

"Он молился за вас", - ответил я. Он ушел, не сказав ни слова в ответ.

На следующий день он снова пришел. По его указанию меня поставили к стене таким образом, чтобы руки мои были подняты над головой и касались стены. "Держите его в этом положении", - сказал Бринцару перед тем, как покинуть камеру.

Итак, пытки начались. Я не хотел бы акцентировать на этом особое внимание, но поскольку эти вещи практикуются еще сегодня во всех тюрьмах коммунистической тайной полиции, я должен об этом сказать. Сначала меня принуждали часами стоять. Мои ноги начинали дрожать и, наконец, опухали. Когда же я падал, мне давали корку хлеба и глоток воды и снова заставляли стоять. Один охранник сменял другого. Некоторые из них принуждали меня принимать смешные или неприличные позы. С короткими перерывами это длилось много дней и ночей. Я должен был постоянно видеть стены.

Я думал о стенах, которые упоминались в Библии. Один стих из Исайи [4] , всплывший в моей памяти, опечалил меня. Господь говорит там, что грехи Израиля воздвигли стену между Ним и Его народом. Грехи христиан сделали возможным триумф коммунистов. И поэтому предо мной была теперь эта стена. Затем пришел на ум другой стих: "С Богом моим я хочу перепрыгнуть через эту стену". Возможно, и я так же перепрыгну через эту стену в духовный мир, соединившись с Господом. Я вспомнил об иудейских разведчиках, возвращавшихся из земли Ханаан [5] ,чтобы доложить об укрепленных городах. Но так же как пали стены Иерихона [6], так, по божьему повелению, были разрушены стены этих городов. Когда меня переполняла боль, я повторял стих из "Песнь Песней" [7] : "Друг мой похож на серну, или на молодого оленя. Вот, он стоит у нас за стеною". Я представил себе, что Иисус стоит за этой моей стеной и придает мне силы. Я вспомнил о том, что избранный народ добился победы, потому что Моисей [8] стоял на горе с воздетыми руками. И я должен был стоять с поднятыми руками. Может быть, наши страдания помогали чадам Бога в их борьбе.

Майор Бринцару время от времени заглядывал вовнутрь испрашивал, готов ли я сдаться. Когда однажды я лежал на полу, он сказал: "Вставайте! Мы решили, что вы должны посетить Вестминстерское аббатство. Собирайтесь сейчас же в дорогу"."Марш!" - приказал охранник. Я пытался надеть ботинки, но мои ноги слишком отекли. "Давай, вперед! Все время бегать по кругу. А я буду следить снаружи".

Камера насчитывала двенадцать шагов: одна стена - четыре шага, другая - два, потом снова - четыре шага и опять - два. Я носился по кругу в разорванных носках. Щелкнуло смотровое отверстие. "Быстрей!" - закричал охранник. Перед моими глазами начало все кружиться. "Быстрее, или ты хочешь получить?" Я больно врезался в стену. Пот застилал мне глаза. Все дальше, дальше, по кругу. Щелк! "Стой! Кругом, марш!" И опять дальше в противоположном направлении. "Дальше, дальше!" Когда я упал, то ворвался охранник и, пока я, шатаясь, поднимался, ударил меня дубинкой по локтям. Боль была такой мучительной, что я снова упал. "Встать, встать! Давай вперед! Это - манеж!"

Почти каждый должен был пройти через манеж или, как его называли, тренировочное поле. Проходили часы, пока узник получал чашку воды или что-либо из еды. Жажда заставляла забыть о голоде. Она была более жестокой, чем боли в ногах, к которым невозможно было прикоснуться, как к ножевым ранам. Но самым тяжким было то, что после короткого отдыха или несколько часов сна, похожего на обморок, все надо было начинать сначала. Негнущиеся суставы, растянутые мышцы, содранные ноги просто не хотели больше выносить тяжести тела. Бессильный, я крепко держался за стену в то время как гремели приказы охранника. Когда ноги уже больше не держали, приходилось двигаться на четвереньках.

Я не знаю, сколько дней и ночей я провел "на манеже". Когда я двигался вперед, то начинал молиться за стражу. Я вспоминал Песнь Песней. В ней рассказывается нам о том священном танце, который исполняет невеста Христова в честь своего Жениха. Я подумал: "я так же хочу красиво двигаться, как будто это был танец любви для Иисуса". Кажется, мне это удавалось одно время. Если человек принимает все, что он должен сделать, добровольно, значит он исполняет прежде всего свою волю. Тогда самые жестокие испытания станет легче переносить, раз уж человек по собственной воле решился на них. Когда я все дальше двигался по кругу, мне казалось, что все кружится вокруг меня. Я не мог уже различить одну стену от другой, и дверь от стены. Любовь Божия так же не делает различия между добрыми и злыми людьми, она хотела бы объять всех.


Бастонада[9]


Я прожил уже около месяца без настоящего сна, когда охранник надел на меня черные очки и повел в другое помещение для допроса. Это была большая, голая комната. Ослепленный направленным на меня прожектором, я увидел очертание трех или четырех человек за столом. Я стоял перед ними в наручниках и босой. На мне была только грязная рваная рубашка. Опять мне были заданы обычные вопросы. И я дал похожие на прежние ответы. На этот раз среди инквизиторов находилась женщина. "Если вы не дадите разумных ответов, то будете растянуты на дыбе". Это приспособление в последний раз было использовано в Англии триста лет тому назад для выдавливания признаний. Партия добавила его к остальным орудиям своего искусства убеждать.

Я ответил: "В послании апостола Павла [10] к Ефесянам сказано, что мы должны достичь полной меры в Христе. Если вы меня растянете на дыбе, то поможете мне достичь цели". Женщина ударила кулаком по столу. Те, что сидели за слепящим прожектором, начали быстро совещаться. Иногда находчивый ответ имел результат, угрозы не сбывались. Я не пошел на дыбу. Вместо этого меня повели назад на допросы, и я получил бастонаду.

Меня перевели в другую камеру. На голову надели капюшон и приказали присесть на корточки. Руки были положены вокруг колен. Между коленями и локтями протянули металлический стержень и подняли на эшафот. Моя голова опрокинулась назад, а ступни оказались наверху. В то время как меня держали за голову, кто-то бил по моим... Каждый удар был подобен взрыву. Некоторые из них приходились на бедро или копчик. Я много раз терял сознание. И тогда с помощью холодной струи воды меня приводили в чувство, и каждый раз говорили, что надо назвать только одну фамилию и все прекратится. Когда же они, наконец, меня сняли, то должны были нести до камеры.

Перед каждым посещением этого помещения на меня надевали черные очки. Я не должен был знать как расположена тюрьма. Если можешь предвидеть следующий удар, можно внутренне настроиться на него. Невозможность видеть, когда и куда он попадет, удваивает страх.

Наконец, я подписался подо всеми, касавшимися лично меня, "признаниями", которых они так желали. Итак, я был человеком, нарушающим супружескую верность и одновременно гомосексуалистом. Я продал церковные колокола, а деньги растратил (хотя наша церковь была молельным залом без колоколов). Под прикрытием работы для всемирного совета церквей я занимался шпионажем. Моим планом было свергнуть правительство, используя измену. Я и не только я проникли в коммунистическую партию, а затем выдали ее тайны. Бринцару прочел эти показания, а потом спросил: "А где же фамилии тех, кому вы передали тайны?"

Он очень обрадовался, когда я назвал несколько фамилий и адресов. Понятно, что это принесет ему денежную награду, а может быть и повышение по службе. Но уже спус