Я хотел написать о пустых глазницах окон, что зияют на стенах домов, о заброшенных улицах, что словно застывший крик, о том, как ветер, беспризорный, одинокий ветер устало обходит все закоулки, раз за разом, снова и снова, и не находит того, кого ищет.
Я хотел написать о том, как рвется струна, издавая глухой предсмертный треск, полосуя руки и обжигая пальцы, о том, как рвутся нервы, сжимаются зубы и долбится сердце о стенки тела.
Я хотел написать, накидать образов, слов и букв, чтоб, словно водяной знак, в тексте проявилось слово г-р-у-с-т-ь. Я хотел, я уж было собрался...
Но ведь это так пошло - писать о грусти, играя словами, рисовать блеклыми красками серые картины. Чтобы проявить слово г-р-у-с-т-ь, вытащить его буквально за волосы и пальцами опустить уголки губ. Это так легко, так просто. Снял с полки готовый образ - ту же заброшенную улицу, с полиэтиленовыми пакетами, листьями и хлопающими от ветра дверьми - и вперед, эксплуатируй его. Ровно в два с половиной раза сложнее написать о радости. Ровно в 2,5. В два раза - чтобы выправить уголки губ до обычного состояния. И еще половинка усилия - чтобы намекнуть на радость, чуть-чуть, ненавязчиво, не пошло.